Его рука скользнула к крючкам лифа. И в этот момент Диана вздрогнула. Ее рука перехватила его запястье. Она не оттолкнула его а просто остановила движение его пальцев, вжав свою ладонь в его пульсирующую вену.

Роман замер. На его лице отразилось мучительное, почти дикое непонимание:

- Аглая?

Диана тяжело дышала. Ее грудь под тонким шелком вздымалась так, словно она бежала без оглядки версту. Ее щеки пылали лихорадочным румянцем, губы были припухшими от его поцелуев, а в темных зрачках всё еще плескался тот же пожар, что сжигал его самого. Но сквозь этот пожар уже пробивался холод. Тот самый безжалостный, спасительный холод расчета, который спасал ее от петли и равелина все эти три года.

- Посмотри на меня, Роман. - Тихо, но с абсолютной, звенящей твердостью произнесла она. - Посмотри мне в глаза.

Воронецкий не отвел взгляда. Желваки на его скулах ходили ходуном, зубы сжались так, что послышался сухой треск:

- Зачем? Чтобы ты снова заговорила о параграфах уложений?

- Чтобы ты вспомнил, кто мы такие. - ее голос стал ниже, приобретая ту завораживающую глубину, перед которой отступали министры. - Если ты сейчас сорвешь этот корсет... что произойдет дальше, Роман? Ты возьмешь меня здесь, на пыльном диване тайной квартиры. Как содержанку. Как тайную любовницу, которую прячут от дворцовых лакеев.

- Ты не содержанка! - Яростно выдохнул он, пытаясь высвободить руку. - Ты женщина, ради которой я готов сжечь этот город! Я женюсь на тебе! Завтра же найду приходского попа за заставой!

- И этот поп пойдет под суд в консисторию через два часа после венчания. - Отрезала Диана, не разжимая пальцев на его запястье. - А ты лишишься звания присяжного поверенного. А меня с позором выставят из Аничкова дворца без права въезда в столицу.

Она медленно приподнялась, садясь на диване и глядя на него сверху вниз:

- Ты хочешь сломать всё, что мы строили эти три года, ради одной ночи и потешить мужскую гордость?

- Это не гордость! - Сдавленно прорычал Воронецкий, и в его голосе прозвучала такая неподдельная, рвущая душу боль, что Диана внутренне сжалась. - Это любовь, черт бы тебя побрал! Настоящая, человеческая любовь! Ты вообще способна чувствовать, Замятина? Или в твоей груди вместо сердца тикает карманный хронометр цесаревича? Я живой человек! Я не могу смотреть, как ты улыбаешься свитским генералам, зная, что не имею права обнять тебя на глазах у людей! Я устал быть призраком!

В комнате повисла тяжелая тишина. Слышно было, как за стеной глухо капает вода в водосточной трубе да потрескивают последние угли в печи.

Диана смотрела на него.

Впервые за всё время их знакомства она увидела на дне его глаз не просто адвокатский азарт или страсть, а ту самую смертную, изматывающую усталость, которая ломает сильнейших мужчин пореформенной России. Он был гигантом в зале Сената, громил министров и выдерживал угрозы ярославских помещиков, но перед этой стеной сословного лицемерия он чувствовал себя беспомощным мальчишкой.

Ее пальцы на его запястье дрогнули. Медленно, бережно она разжала хватку. Ладонь Дианы поднялась к его лицу. Она коснулась его щеки нежной теплой ладонью, оглаживая жесткую щетину на его скуле:

- Роман... Милый мой, безумный Роман...

Он вздрогнул.

- Ты думаешь, мне легко? - Прошептала она, и в ее глазах блеснули настоящие, непритворные слезы. - Ты думаешь, я сделана из железа? Каждый раз, когда ты уезжаешь на месяц в эту глушь, я не сплю ночами, боясь получить депешу о выстреле из-за кустов. Каждый раз, когда графиня Воронцова на балу цедит сквозь зубы сплетни о "ходатае с сомнительным происхождением", мне хочется вырвать ей язык голыми руками. Я люблю тебя. Слышишь? Люблю так, как никого никогда не любила в жизни.

Воронецкий замер. Его дыхание перехватило.

- Но именно поэтому я не позволю нам проиграть. - Продолжала Диана, глядя ему прямо в душу. - Наша победа стоит слишком дорого, чтобы сдать ее на пороге триумфа. Ты не будешь прятаться по заставам. Не возьмешь меня тайком, как краденую вещь. Ты войдешь в церковь Святого Пантелеймона через парадные двери. При орденах и золотом шитье статского советника. И принимать свою невесту ты будешь из рук великой княгини Марии Федоровны, а не из наемного экипажа!

Она наклонилась к нему и запечатлела на его лбу долгий, чистый, благословляющий поцелуй:

- Цена нашего целомудрия сегодня это наше абсолютное могущество завтра. Потерпи. Последний бой остался за нами.

Воронецкий закрыл глаза. Его широкие плечи опустились. Вся ярость, всё темное, клокочущее пламя постепенно улеглось, сменившись тяжелым, угрюмым, но непоколебимым спокойствием. Он опустил голову на ее колени, шумно выдохнув в шелк ее юбки.

- Сколько? - Глухо спросил он.

- До осени. - Твердо ответила Диана, перебирая его волосы. - Цесаревич утвердил ярославский доклад. Завтра он передает его государю. К июлю ты получишь назначение помощником управляющего гофмаршальской частью. А в сентябре, на именины Минни, мы сделаем решающий ход.

Они просидели в полумраке еще час без страсти и поцелуев, просто держась за руки перед остывающей печью, чувствуя плечо друг друга среди огромного, холодного города. Два заговорщика и стратега, выковывавших свою судьбу собственными руками.

***

Следующие три месяца пролетели для петербургского света как в лихорадке.

Гром грянул в июне шестьдесят девятого года, когда в "Правительственном вестнике" был опубликован высочайший указ о предании суду Сената бывшего ярославского вице-губернатора и трех уездных предводителей дворянства за злоупотребления при межевании казенных земель. Старый дворянский Петербург был шокирован. Родовитая знать роптала. Как смог молодой наследник выносить сор из избы и сажать на скамью подсудимых столбовых дворян по доносу какого-то разночинца?

Но цесаревич Александр Александрович оставался глух к жалобам салонов. На докладе у императора Александра II он положил на стол батюшки не просто жалобы крестьян, а безупречные юридические расчеты Воронецкого, доказывавшие, что казна ежегодно теряла до миллиона рублей серебром из-за мошенничества удельных чиновников. Государь, ценивший порядок и финансовую дисциплину превыше дворянских капризов, наложил на указ резолюцию:

Быть по сему. Злоупотребления искоренить без пощады.

А следом, в том же номере правительственной газеты, вышел второй указ. Присяжный поверенный округа Санкт-Петербургской судебной палаты Роман Александрович Воронецкий за особые труды по раскрытию противозаконных действий в удельных имениях жаловался чином коллежского советника и назначался старшим юрисконсультом гофмаршальской части двора Его Императорского Высочества государя цесаревича.

Это был тектонический сдвиг.

Шестой класс Табели о рангах. Чин, дававший потомственное дворянство и право официального присутствия при высочайшем дворе. Безродный адвокат, сын мелкопоместного смоленского дворянина, одним ударом вошел в правящую элиту империи. В великосветских гостиных заскрежетали зубами. Графиня Воронцова на приеме у шведского посланника открыто заявила, что "Аничков двор превращается в прибежище плебеев и якобинцев". Княгиня Куракина демонстративно отказалась подавать руку новоиспеченному советнику на параде в Красном Селе.

Но на Воронецкого этот ропот не производил ни малейшего впечатления.

Получив казенный кабинет в бельэтаже Аничкова дворца с видом на Аничков мост, он немедленно заперся в нем с четырьмя помощниками, начав полную ревизию контрактов на поставку фуража и провианта для гвардейских полков. В приемной перед его дверями теперь толпились не ходоки из провинции, а столичные фабриканты, банкиры и генералы, жаждавшие заручиться благосклонностью любимца наследника.

Диана наблюдала за этим восхождением со стороны, сохраняя ледяную невозмутимость. Они соблюдали дистанцию с безукоризненной точностью. Во дворце они встречались лишь на официальных докладах цесаревны, раскланиваясь с подчеркнутой сухостью. Ни одного лишнего взгляда или намека. Даже самые зоркие шпионки Куракиной не могли уловить между фрейлиной Замятиной и старшим юрисконсультом ничего, кроме холодного служебного политеса.