Диана отвечала так же сухо, облекая свои письма в форму хозяйственных отчетов попечительского совета. Она не лезла в параграфы законов. В тонкостях судебных уставов Роман разбирался неизмеримо лучше ее. Ее задачей было политическое прикрытие. Диана подсказывала, как использовать столичную печать и аппаратные страхи ярославского начальства. На каких чиновников на местах стоит надавить угрозой негласной сенатской ревизии, какие факты приберечь для удара в "Московских ведомостях", а о чем до поры умолчать, чтобы не спугнуть губернскую клику раньше времени. Кроме того, через купца Громова она выстроила бесперебойную сеть снабжения и тайной охраны: двое надежных ярославских староверов-приказчиков под видом конторщиков неотступно сопровождали карету Воронецкого на глухих уездных трактах, отсекая любые попытки "случайного" дорожного разбоя.

Но эта разлука, эта вынужденная игра в чиновничью переписку давила всё тяжелее. В двадцать первом веке Диана привыкла к мгновенной связи, свободе передвижения и праву взрослой независимой женщины жить там, где хочется, и с тем, кого любишь. В девятнадцатом же столетии она была фрейлиной Ее Императорского Высочества. Девицей, обязанной ночевать во дворце под надзором строгой гофмейстерины, являться к утреннему чаю цесаревны в безупречном корсете и отвечать церемонными реверансами престарелым флигель-адъютантам. Ее тело, ее время и само ее имя принадлежали государственному регламенту.

В четверг, на третьей неделе после Пасхи, долгожданная буря разразилась. Воронецкий вернулся в Петербург внезапно, не дожидаясь майского тепла. Он привез с собой два пудовых кожаных баула с актами ревизии, заключениями уездных судов и неопровержимыми доказательствами хищения пятидесяти тысяч десятин казенных угодий в Рыбинском и Мологском уездах. Половина отрезанных земель оказалась незаконно оформлена на родственников ярославского губернатора и чиновников Департамента уделов в чине действительных статских советников.

Утром в пятницу цесаревич Александр Александрович принял доклад Воронецкого в своем кабинете в Аничковом дворце. Аудиенция продолжалась три часа за закрытыми дверями. Диана, дежурившая в соседней малой библиотеке, слышала, как за тяжелым дубом время от времени грохал по столу сокрушительный кулак великого князя, как звенели хрустальные подвески люстры и гудел низкий, яростный бас будущего самодержца "Мерзавцы! Воры! Всех под суд, невзирая на чины и ордена! Я им покажу, как мужика по миру пускать!"

Когда двери наконец распахнулись, в коридор вышел Роман. Он был в дорожном сюртуке, еще пахнущем весенней пылью и станционным чаем. Под глазами залегли глубокие тени от бессонных ночей, лицо осунулось и обветрилось на волжских ветрах, скулы заострились. Но в его осанке, развороте плеч и твердом взгляде читалось торжество победителя, сломавшего хребет мощнейшему провинциальному клану.

Диана поднялась из-за стола, прижимая к груди папку с бумагами. Они оказались в коридоре одни. В десяти шагах стоял неподвижный скороход в ливрее, устремивший взгляд в потолок. Роман остановился. На мгновение его лицо дрогнуло, черные глаза вспыхнули тем первобытным, голодным огнем, который он не мог скрыть ни перед какими дворцовыми сводами. Его рука дернулась к ней, но замерла на полпути, сжавшись в кулак.

- Аглая Платоновна. - Произнес он подчеркнуто громко, и его голос звучал сухо и официально. - Государь цесаревич утвердил проект всеподданнейшего доклада. Документы передаются в Сенат для возбуждения уголовного преследования виновных.

Диана склонила голову в безупречном полупоклоне:

- Попечительский совет благодарит вас за ревность к службе, господин присяжный поверенный. Ее Высочество непременно ознакомится с результатами по крестьянским сиротам.

Она сделала шаг мимо него, шурша шелковым подолом. Но в ту самую секунду, когда их плечи едва не соприкоснулись, ее пальцы скользнули по его сжатому кулаку, оставив в ладони крошечный, сложенный вчетверо кусочек плотной бумаги. Ни звука. Ни взгляда. Лишь шелест шелка и скрип сапог по наборному паркету. На записке было начертано одно лишь время и адрес:

Пантелеймоновская. Восемь вечера.

Сумерки опустились на Литейную часть синими, прозрачными тенями. В Петербурге начиналась пора белесых, предлетних вечеров, когда небо над крышами долго сохраняет холодный аквамариновый оттенок, а уличные фонари кажутся тусклыми и ненужными.

Диана покинула дворец через служебный выход на Фонтанку, воспользовавшись разрешением цесаревны посетить вечерню в приходской церкви. На ней было простое городское пальто из темного драпа, глубокий капор с густой вуалью, скрывавшей лицо, и перчатки без колец. Обычная компаньонка или гувернантка из небогатого дворянского дома. В таком наряде ее не признал бы ни один столичный франт. Она наняла извозчика на Владимирской, сделала круг через Кирочную, сменила экипаж и пешком вошла в знакомый проходной двор на Пантелеймоновской.

Сердце колотилось в горле с непривычной, опасной частотой. Вся ее выверенная логика и предохранители, наработанные годами корпоративных войн и придворных интриг, трещали по швам. Четыре месяца тишиныи жизни среди лицемерия, где малейшая ошибка стоила жизни.

Ключ в замке повернулся без звука. Она переступила порог маленькой конспиративной квартиры, прикрыла за собой дубовую дверь на массивный железный крюк и откинула вуаль.

В комнате не горели лампы. Единственным источником света было широкое окно, выходившее на глухую кирпичную стену соседнего доходного дома, да багровые угли в чугунной печке-голландке. Роман стоял посреди комнаты. Он уже сбросил сюртук, оставшись в тонкой батистовой сорочке с расстегнутым воротом и суконных брюках.

При звуке ее шагов он медленно повернулся. Они не сказали ни слова. Воздух между ними словно наэлектризовался, став густым и тяжелым. Воронецкий шагнул вперед резко, стремительно, словно бросался в рукопашный бой. Его сильные руки перехватили ее за талию, оторвав от пола, и прижали к себе с такой сокрушительной силой, что из груди Дианы вырвался судорожный вздох. Его губы обрушились на ее губы, жадные, иссушенные долгой жаждой, сметающие любые попытки защититься.

Диана не защищалась. Ее руки сами взлетели к его плечам, пальцы впились в плотную ткань сорочки, сминая ее, скользнули к затылку, запутавшись в жестких темных волосах. Все те барьеры, которые она выстраивала в спальнях великой княгини, ее ледяная аналитическая броня рухнула в одно мгновение. Здесь не было истории Российской империи шестьдесят девятого года. Был только этот мужчина, живой, горячий, пахнущий пылью и безумной страстью, заставлявшей кровь кипеть в жилах. Он целовал ее лицо, ее сомкнутые веки, виски, жадно вдыхая запах ее волос, ее кожи, словно человек, выбравшийся из ледяной проруби к огню.

- Четыре месяца. - Хрипел он между поцелуями, не выпуская ее из кольца своих рук. - Ты знаешь, каково это засыпать в избах и видеть тебя перед собой каждую ночь? Знать, что ты там, среди этих холеных мерзавцев, и я не могу даже коснуться твоей руки?

- Роман. - Ее голос сорвался на полушепот.

Он не слушал. Его пальцы торопливо, почти слепо расстегивали костяные пуговицы ее пальто. Тяжелый драп упал к их ногам на ковер. Следом полетели капор и шелковый платок. Под пальто на ней было тонкое шелковое платье цвета речной волны, то самое, в котором она дежурила утром. Воронецкий подхватил ее на руки и опустил на широкий кожаный диван у печки, опустился перед ней на колени, его горячие ладони легли на ее бедра, оглаживая шелк, поднимаясь выше, к узкой талии, стянутой корсетом. Дыхание его было прерывистым, тяжелым; в полумраке комнаты его глаза горели темным, первобытным огнем.

- Я больше не вернусь в Ярославль один. - Глухо, с яростной нежностью произнес он, глядя ей прямо в глаза. - Завтра цесаревич подпишет представление. Пусть лишают звания и высылают из столицы... но ты будешь моей. Сегодня. Сейчас.