Через сорок минут Воронецкий отпустил экипаж за два квартала до цели, у Спасо-Преображенского собора. Он подождал, пока стук копыт растает в сырой темноте переулка, надвинул широкополую фетровую шляпу на самые глаза и быстрыми шагами углубился в лабиринт проходных дворов между Сергиевской и Моховой. Здесь не было случайных прохожих. Лишь редкие дворники в холщовых фартуках скребли метлами мостовую да звенели капельницы у водосточных труб.
У невзрачного трехэтажного доходного дома с облупившейся лепниной Роман толкнул узкую дубовую калитку, прошел сырой подворотней во внутренний флигель и поднялся по скрипучей винтовой лестнице на третий этаж. Ключ мягко повернулся в английском замке. За дверью пахло сухой лавандой, воском и тем едва уловимым ароматом горького миндаля и дорогих французских духов, от которого у Воронецкого мгновенно перехватило дыхание.
Он вошел в гостиную, повесив пальто на вешалку. В комнате горела лишь одна бронзовая лампа под матовым зеленым абажуром, стоявшая на круглом столике красного дерева. В камине потрескивали сухие березовые поленья, бросая теплые, пляшущие отсветы на плотные бархатные портьеры и корешки книг в застекленном шкафу. У камина в кресле сидела Диана. На ней было домашнее платье из темно-вишневой шерсти без кринолина, с мягким кашемировым платком, наброшенным на плечи. Волосы были собраны в свободный узел, открывая тонкую, алебастровую шею. В руках она держала раскрытую тетрадь в кожаном переплете, но её отрешенный от бренного мира взгляд ее был устремлен в огонь.
При звуке шагов она подняла голову. Ее лицо мгновенно озарилось той редкой, не знающей притворства улыбкой, которую она дарила только ему одному во всей этой огромной империи.
- Веймарн разбит? - Тихо спросила она, закрывая тетрадь.
Роман не ответил. Он шагнул к креслу, опустился на колени прямо на толстый восточный ковер, обхватил ее талию обеими руками и уткнулся лицом в мягкую, пахнущую лавандой ткань ее платья. Вся накопленная за день ярость судебного поединка, всё напряжение трехчасовой речи перед Сенатом и грязь кулуарных интриг, всё это рухнуло, растворившись в тепле ее тела. Диана не пошевелилась. Ее тонкие, прохладные пальцы мягко коснулись его висков, заскользили по густым, влажным от тумана волосам, снимая спазм предельной усталости.
- Разбит. - Глухо отозвался он, не поднимая головы. - В прах. Зарудный передал протокол на высочайшее рассмотрение. Фитингоф едва не лишился чувств прямо у барьера. Барятинский уже во дворце с докладом.
- Я знаю. - Спокойно произнесла она, продолжая перебирать его пряди. - Барятинский прислал нарочного в Аничков полчаса назад. Цесаревич вызвал к себе министра путей сообщения Мельникова. Завтра проект концессии будет официально завернут на заседании финансового комитета.
Роман медленно поднял голову. Их глаза встретились на расстоянии нескольких дюймов. В отсветах каминного пламени ее зрачки казались огромными, бездонными, полными той пугающей глубины, в которой он тонул без остатка с первой минуты их встречи на Литейном.
- Вы гений, Аглая. - Прошептал он, и его рука скользнула по ее плечу, оглаживая мягкую шерсть платья. - Откуда вы поняли про перезалог облигаций в Амстердаме? Даже чиновники Государственного контроля не могли докопаться до этой схемы. Откуда в вашей голове берутся эти расчеты?
Диана слабо усмехнулась, опустив ресницы:
- Из книжек, Роман. Из очень старых и очень умных книжек, которые в вашей губернии никто не читал.
- Не лгите мне. - Голос Воронецкого дрогнул, в нем прорезалась глухая, мучительная страсть. - Вы можете обмануть цесаревну, можете морочить голову Шувалову со своими польскими архивами... но мне не лгите. Вы не тамбовская сирота. Вы явились из какого-то другого, неведомого мира, где люди мыслят категориями целых веков. Иногда мне кажется, что если я разожму руки... вы просто растаете в этом воздухе, как морок.
Он притянул ее к себе с той неудержимой, собственнической силой, от которой у нее сбилось дыхание. Его губы нашли ее губы, жадные, горячие, требующие ответа. Диана не отстранилась. Она ответила на поцелуй с той же затаенной, яростной отдачей. В этой конспиративной квартире на Пантелеймоновской, оплаченной через подставных лиц и скрытой от шпионов Третьего отделения, рушились все барьеры, которые она возводила днем. Здесь она не была фрейлиной Замятиной или холодным кризис-менеджером, пытающейся переписать историю царской династии. Здесь она была просто живой женщиной, чье тело отзывалось на каждое прикосновение этих сильных мужских рук.
Его пальцы коснулись пуговиц на вороте ее платья, расстегивая первую, вторую, обнажая белизну ключицы. Диана судорожно вздохнула, ее ладонь легла ему на грудь поверх плотного сукна сюртука, чувствуя, как бешено и тяжело колотится его сердце.
- Роман. - Прошептала она, и в ее голосе впервые прозвучала слабость, которой она так боялась. - Не здесь. Не так. Пожалуйста.
Воронецкий замер. Его дыхание жгло ее шею, мышцы на его скулах напряглись добела. Он медленно отстранился, глядя на нее потемневшими, почти безумными от боли и желания глазами.
- Почему, Аглая? - Сдавленным, хриплым шепотом спросил он. - Сколько еще? Два года я схожу с ума от одного взгляда на вас через анфилады дворца. Два года я жду этих полутора часов в неделю, когда мы можем сидеть у чужого камина, как беглые каторжники! Наследник родился. Аничков двор в зените могущества. Чего мы еще ждем?
Диана медленно застегнула пуговицы у горла, не отводя от него прямого, ясного взгляда. Ее рука осталась на его плече, твердая, удерживающая и отрезвляющая:
- Мы ждем права на победу, Роман.
- Какого права? - Он резко поднялся на ноги и зашагал по комнате, заложив руки за спину. Половицы глухо скрипели под его тяжелыми шагами. - Я выиграл три крупнейших процесса империи! Мое имя печатают передовицы "Голоса" и "Московских ведомостей"! Купечество готово носить меня на руках! Я могу купить особняк на Английской набережной и содержать вас так, как не снилось ни одной придворной даме! Зачем нам этот маскарад?
- Затем, Роман, что для света вы всё еще выскочка без чина и родословной. - Холодно и жестко отчеканила Диана, поднимаясь из кресла и вставая напротив него у камина. Ее голос вернул себе ту стальную, аналитическую интонацию, которая заставляла замолкать министров. - А я фрейлина их императорских высочеств. Стоит нам объявить о свадьбе сейчас и что скажет старый двор? Что скажут Воронцова, Куракина, Долгорукова? Они скажут "фрейлина Замятина сошла с ума и бросилась на шею безродному стряпчему, поправ монаршую милость". И цесаревич, при всей его благодарности за сына, будет поставлен в невыносимое положение. Он не сможет открыто покровительствовать мезальянсу, который нарушает сословные приличия дома Романовых!
Воронецкий остановился, глядя на нее исподлобья:
- Вы боитесь сплетен? Вы, которая с глазу на глаз угрожала шефу жандармов?
- Я боюсь глупых ошибок, за которые платят годами ссылки. - Диана подошла к нему вплотную и взяла его за лацканы сюртука, заглядывая в самую глубину его разгневанной души. - Послушайте меня, Роман. Мы не станем просить у них снисхождения и униженно молить государя о разрешении на неравный брак, чтобы за нашими спинами хихикали флигель-адъютанты. Мы заставим их самих принести нам это благословение на золотом блюде.
- Каким образом?
- Цесаревич уже почти видит в вас своего личного защитника. - Диана понизила голос до конспиративного шепота. - Дело Выборгской дороги это лишь первый шаг. Через месяц я представлю Минни докладную записку о реформе управления удельными и казенными землями великого князя. Там вскроются колоссальные злоупотребления гофмаршальской части. Старых чиновников выметут поганой метлой. И единственным человеком, способным навести порядок в земельных владениях наследника, окажетесь вы.
Воронецкий прищурился, в его глазах вспыхнул профессиональный огонек:
- Официальная должность при дворе?
