- Слово предоставляется поверенному от Санкт-Петербургского и Кронштадтского купеческого сословия, присяжному поверенному Воронецкому. - Суховато объявил председательствующий сенатор Зарудный, поправляя золотую цепь на судейской мантии.

В зале мгновенно смолк шепоток. Репортеры подались вперед.

Роман медленно поднялся, положив ладонь на лежавшую перед ним тонкую кожаную папку. Он не стал раскрывать бумаг, обвел взглядом зал, задержавшись на бароне Фитингофе, чьи тонкие губы кривились в едва заметной снисходительной усмешке, и заговорил. Его голос, глубокий, бархатный баритон, заполнил высокое сводчатое помещение, ударяясь о тяжелые дубовые панели и отражаясь от гипсовых карнизов.

- Высокий суд. Господа сенаторы. Нам предлагают утвердить не договор о строительстве стального пути. Нам предлагают узаконить формулу, по которой великая империя обязуется добровольно оплачивать собственное разорение.

Веймарн недовольно дернул плечом и потянулся к перу, намереваясь заявить протест против патетики. Но Воронецкий заговорил дальше, не дав ему открыть рта.

- Мой почтенный оппонент господин Веймарн потратил два часа, цитируя параграфы свода законов и ссылаясь на европейскую практику акционерных концессий. Он показал нам красивые цифры: сорок миллионов франков уставного капитала, гарантия пятипроцентного чистого дохода на акцию, освобождение от пошлин на ввоз паровозов и рельсов из Бельгии сроком на тридцать лет. Всё выглядит благочинно, по-европейски, прогрессивно. Но за этим европейским фасадом скрывается статья двадцать шестая проекта концессионного устава, напечатанная в приложении мелким петитом.

Роман раскрыл папку, извлек лист с типографским оттиском и поднял его над головой:

- Статья двадцать шестая гласит: "В случае, если эксплуатационный сбор не покроет гарантированного дивиденда акционеров, недостающая сумма возмещается из средств Государственного казначейства Российской империи полновесной звонкой монетой по курсу Парижской биржи на день выплаты". Вы понимаете, что это означает, господа судьи? Это означает, что если синдикат господина Фитингофа завысит смету на строительство мостов через Сестру и Черную речку втрое - казна заплатит золотом. Если синдикат закупит в Льеже бракованные пудлинговые рельсы, которые лопнут первой же зимой - казна заплатит золотом. Если поезда будут ходить полупустыми из-за взвинченных тарифов - казна всё равно выплатит акционерам их пять процентов в золотой монете!

- Это клевета на репутацию первоклассного банкирского дома! - Вскинулся со своего места барон Фитингоф, стукнув тростью с набалдашником из слоновой кости по паркету. - Проект одобрен департаментом торговли!

- Проект одобрен чиновниками, которые не удосужились заглянуть в таможенные ведомости Кронштадтского порта. - С убийственным хладнокровием срезал его Воронецкий, повернувшись к барону всем корпусом. - А мы удосужились. Вот справка экспедиции свидетельствования грузов за сентябрь шестьдесят восьмого года. За последние три месяца уставной капитал "Норд-Банка" в сорок миллионов франков оказался... фикцией. Французские подписные листы перезаложены в Амстердаме. Живых денег у концессионеров едва четыре миллиона. Они собирались строить дорогу не на свои средства. Они намеревались выпустить негарантированные облигации под залог тех самых казенных субсидий, которые вымогают у русского правительства!

По залу пронесся глухой, изумленный вздох. Журналисты яростно застрочили карандашами. Сенатор Зарудный снял очки и пристально вгляделся в представленный Воронецким документ.

В углу зала, у высоких створчатых дверей, стоял невысокий плотный офицер в сюртуке флигель-адъютанта с золотым вензелем наследника на погонах. Ротмистр князь Барятинский. Он не сводил глаз с Воронецкого, время от времени делая короткие пометки в карманной книжке. Роман знал. Через час этот блокнот ляжет на дубовый письменный стол великого князя в Аничковом дворце. И еще он знал, чьими пальцами была составлена та самая финансовая выкладка по перезаложенным амстердамским облигациям.

Диана.

Началось всё с папки, которую Роман передал ей две недели назад в глухом переулке у Пантелеймоновской. Разрозненные таможенные декларации, выписки из немецких газет и ворох счетов. Одному адвокату в этих авгиевых конюшнях было не разобраться.

Здесь вступил в силу прошлый опыт Дианы. В своей прежней жизни пиарщика высшего звена она никогда не считала бухгалтерские проводки вручную. Для этого существовали аналитические отделы и финансовые аудиторы. Ее ремеслом было собрать команду, поставить жесткое техническое задание и сложить разрозненные куски в сокрушительный медийный и политический удар.

По ее указке Воронецкий подключил купечество. Старовер Громов поднял связи на Стрелке Васильевского острова: купцы тайно оплатили работу лучших биржевых маклеров и старых портовых конторщиков, знавших подноготную "Норд-Банка" до копейки. Торговцы добыли сухие цифры и маршруты векселей, Роман систематизировал их по статьям судебного устава, а Диана, глядя на общую картину с высоты чужого века, нанесла решающий маркер на уязвимость. Тот самый перезалог амстердамских траншей. Это был безукоризненный совместный расчет, где каждый сделал ровно то, в чем был лучшим. Купцы и фабриканты дали фактуру, пиарщица выстроила архитектуру удара, а блестящий адвокат обратил ее в разящий сенатский приговор.

- Закон шестьдесят четвертого года создан не для того, чтобы служить ширмой для биржевых стервятников. - Гремел Роман, и в его голосе звенел неподдельный металл государственного достоинства. - Правосудие империи стоит на страже общего блага. От лица купечества, от лица русских заводчиков, готовых поставить уральский рельс лучшего качества и по цене на треть ниже бельгийской, от лица казны государевой я требую отклонить проект кабальной концессии и передать право строительства отечественному акционерному обществу с государственным контролем над тарифами!

Когда Воронецкий опустился на свое кресло, тишина в зале длилась еще несколько секунд.

А затем ряды купеческих представителей и молодых помощников присяжных поверенных взорвались аплодисментами. Сенатор Зарудный трижды ударил серебряным колокольчиком, призывая публику к порядку, но остановить этот триумф было уже невозможно. Барон Фитингоф с мертвенно-белым лицом судорожно прятал бумаги в портфель, отказываясь смотреть на своего стряпчего.

Дело было выиграно вчистую.

Сумерки опустились на город рано. Около шести часов вечера Воронецкий вышел из массивных чугунных ворот Сената. Ветер утих, но с Невы наползал густой, сырой туман, размывавший желтые пятна газовых рожков на Английской набережной. У подъезда его уже поджидали купцы во главе с самим миллионщиком Громовым.

- Роман Александрович, кормилец! - Громов сгреб ладонь адвоката обеими своими ручищами, потрясая ее так, что зазвенели запонки. - Раскатал немчуру! До седьмого колена помнить будем! На Мытнинском дворе сходка сегодня, мужики бочку медовухи выкатили, осетров с Волги доставили. Поедемте с нами, чествовать будем как спасителя купеческого!

- Благодарю покорно, Василий Федулыч. - Сдержанно, но тепло улыбнулся Воронецкий, высвобождая руку. - Рано еще мед пить. Решение Сената должно пройти через Комитет министров. Ваша задача сейчас собрать уральских заводчиков и положить на стол Рейтерну смету на рельсы до копейки. Чтобы у них и повода не было пикнуть про дефицит чугуна.

- Сделаем! В лепешку расшибемся, а сделаем! Завтра же подписные листы по всему Гостиному пустим!

Воронецкий вежливо откланялся, отошел в тень Исаакиевского собора и поднял руку, подзывая наемного извозчика с крытыми кожаными санями.

- На Литейную, к Пантелеймоновской. - Бросил он, садясь в промерзший кузов и запахивая суконный плащ. - И поживее, любезный. Рубль сверху положу, если без задержек домчишь.

Извозчик гикнул, полозья с визгом резанули по свежему, мокрому снегу, перемешанному с грязью, и карета растворилась в промозглом петербургском тумане.