У павильона, скрытого в густых зарослях цветущей жимолости, стояла темная фигура. Высокий силуэт в широкополой шляпе и длинном форменном лёгком пальто. Он стоял неподвижно, прислонившись плечом к деревянной резной колонне, и лишь алый огонек дорогой сигары выдавал его присутствие в сумерках.

Диана замедлила шаг. Сердце ее пропустило удар, а затем забилось ровно и сильно. Воронецкий.

Он отбросил окурок в мокрую траву, шагнул ей навстречу под сень деревьев и снял шляпу. На его усталом лице, освещенном лунным светом, пробивавшимся сквозь тучи, играла та сдержанная, жадная улыбка, от которой у нее перехватывало дыхание.

- Роман? - Тихо спросила она, останавливаясь в двух шагах. - Вы с ума сошли? В Царском Селе жандармские посты на каждом углу. Здесь кавалергарды оцепили всю парковую решетку.

- Плевать я хотел на кавалергардов. - Глухо отозвался он. Голос его дрожал от сдерживаемой страсти. - Я приехал с вечерним поездом по Царскосельской железной дороге вместе с курьерами министерства юстиции. Я должен был увидеть вас, Аглая.

Он подошел вплотную. От него пахло сырой кожей плаща, табаком и ночной свежестью. Воронецкий не стал чиниться: он протянул руки, взял ее холодные ладони в свои горячие пальцы и сжал с той отчаянной силой, которой ей так не хватало весь этот бесконечный день:

- До меня уже дошли слухи, что вы устроили разгром статс-дамам старого двора? В приемной Адлерберга только и шепчутся, что Замятина выставила Воронцову и Куракину за дверь, а цесаревич поклялся сломать хребет любому, кто посмеет косо взглянуть в вашу сторону.

Диана слабо улыбнулась, не отнимая рук:

- Слухи в Петербурге обрастают небылицей и распространяются быстрее телеграфа.

- Это не слухи. - Роман наклонился к ее лицу так близко, что его дыхание обожгло ее губы. - Это триумф, Аглая. Великий князь родился крепким. Минни жива и боготворит вас. Цесаревич у вас в руках. Вы сделали то, чего не удавалось ни одному дипломату за последние полвека. Вы создали в этой империи нерушимую силу, которая стоит над министрами и Третьим отделением.

- Не я, Роман. - Тихо возразила Диана, глядя ему прямо в глаза. - Мы. Если бы вы не разгромили концессионеров в Сенате и не прикрыли нас с фланга купеческими деньгами... этой победы бы не было.

Воронецкий замер. Его взгляд потемнел, став глубоким, бездонным, полным той мучительной, зрелой нежности, которую больше невозможно было скрывать за юридическими формулировками и деловыми записками. Он медленно поднял руку и коснулся тыльной стороной пальцев ее щеки, осторожно, благоговейно, словно прикасался к тончайшему фарфору.

- Довольно политики, Аглая. - Прошептал он. - Хотя бы на одну минуту. Ради всего святого.

Диана закрыла глаза. Она позволила себе этот миг слабости. Ее щека прижалась к его теплой ладони. В тишине царскосельского парка, под мерный шелест капель дождя, отступили дворцовые интриги, исчезли тени будущих революций, растворились сословные предрассудки девятнадцатого века. Были только они двое. Мужчина и женщина, связанные общими тайнами, опасностью и тем темным непреодолимым притяжением, которое с каждым месяцем становилось всё сильнее.

- Сколько еще нам прятаться по углам, Аглая? - Глухо, с болью спросил Роман, и его пальцы коснулись ее виска, запутавшись в темных прядях. - Сколько еще мне целовать ваши руки в наемных каретах и смотреть, как великосветские хлыщи кружат вокруг вас на балах? Я схожу с ума от этой лжи. Я хочу назвать вас своей женой перед людьми и Богом.

Диана открыла глаза. Ее взгляд снова стал ясным, собранным и глубоким:

- Недолго, Роман. Потерпите. Сегодня мы заложили первый камень нашей крепости. Теперь, когда родился наследник, Аничков двор получил право голоса. Мы выждем. Вы закрепите свой успех в Сенате. А затем... цесаревна сама устроит наш брак. И этот брак будет благословлен с такой высоты, что ни одна светская змея не посмеет раскрыть рта.

Воронецкий смотрел на нее долгим, завороженным взглядом. Затем медленно, не отрывая глаз, опустился перед ней на одно колено прямо в мокрую траву, поднес ее руку к губам и запечатлел на ее ладони долгий, горячий, нерушимый поцелуй:

- Я буду ждать, моя императрица. Сколько прикажете. Но знайте. Моя жизнь принадлежит вам. До последнего дыхания.

Диана накрыла его голову своей свободной ладонью, гладя жесткие, влажные от дождя кудри:

- Встаньте, Роман.

Они стояли в ночном парке рука об руку. Вдали, над кронами деревьев, гремел праздничный салют. В темное небо взмывали снопы золотых, изумрудных и пурпурных огней, рассыпаясь тысячами искр и озаряя старинные фасады дворцов.

Шел май 1868 года.

В колыбели Александровского дворца спал младенец, которому суждено было стать последним царем уходящей эпохи.

Глава 14. Меч Сената.

Октябрь шестьдесят восьмого года накрыла Петербург промозглым ненастьем. Балтийский ветер с залива срывал последние листья с тополей на Сенатской площади, швырял косые полосы ранней ледяной крупы в гранитные бока Медного всадника и гнал по Большой Неве грязно-бурые валы из первого снега и грязи, подступающие к самым ступенькам Английской набережной. У подъезда Правительствующего Сената выстроилась плотная вереница черных лакированных карет, тяжелых дорожных дормезов и наемных извозчичьих дрожек. Кучера, укутанные в тулупы, хлопали рукавицами по плечам, переругиваясь сквозь клубы пара.

Судебная палата на втором этаже юыла полностью заполнена людьми.

Публика набилась в зал гражданского судопроизводства задолго до полудня. Здесь теснились чиновники Министерства путей сообщения в вицмундирах с серебряным шитьем, биржевые маклеры с Гостиного двора, надушенные щеголи из Английского клуба и целая россыпь газетных репортеров с заготовленными карандашами и листами скорописи. С момента обнародования Судебных уставов шестьдесят четвертого года столица еще не знала процесса, в котором юридическая казуистика сплеталась бы с такой бешеной, многомиллионной политической схваткой.

Слушалось дело об утверждении генеральной концессии на сооружение и эксплуатацию северной ветки Финляндской железной дороги от Санкт-Петербурга через Белоостров к Выборгу.

По правую руку от судейского помоста, за столом красного дерева, заваленным французскими брошюрами и гербовыми актами, расположилась делегация акционерного общества "Норд-Банк"(см. примечание - авт)под предводительством тайного советника барона фон Фитингофа. Немецкий банкир, сухопарый старик с холеными седыми бакенбардами и золотым пенсне на шнурке, держался с несокрушимым высокомерием. Его интересы представлял цвет петербургской старой цивилистики(см. примечание - авт)- седой присяжный стряпчий Густав Веймарн, прослуживший тридцать лет в департаментах Министерства юстиции и помнивший дореформенный канцелярский крючкотвор во всех тонкостях. За спиной синдиката незримо маячила тяжелая фигура министра финансов Михаила Христофоровича Рейтерна, продвигавшего привлечение иностранного капитала любой ценой, пусть даже ценой кабальных гарантий казенного процента.

По левую сторону стоял один человек.

Роман Александрович Воронецкий.

На нем был безукоризненный, с иголочки сшитый темно-синий суконный сюртук присяжного поверенного округа Санкт-Петербургской судебной палаты. Никаких орденов и лишних перстней, лишь строгий галстук-самовяз из матового черного шелка, схваченный неприметной золотой булавкой и значок присяжного поверенного на левом лацкане: столб закона с короной и надписью "Законъ". В его густых, смоляных волосах всё ещё блестела влага от уличной мороси, черные брови лежали ровной, жесткой дугой, а глубокие карие глаза смотрели на судейскую коллегию с тем не знающим сомнений спокойствием, которое нагоняло смертную тоску на противников.

В кармане его сюртука лежал документ, подписанный накануне вечером в Аничковом дворце: доверенность гофмаршальской части за личной печатью цесаревича Александра Александровича на представление интересов казны и купеческих обществ Санкт-Петербургской губернии.