- Государь Император. Ваше Императорское Высочество. В двенадцать часов сорок минут пополудни Ее Императорское Высочество великая княгиня Мария Федоровна благополучно разрешилась от бремени сыном. Великим князем Николаем Александровичем. Мать и новорожденный чувствуют себя превосходно.
Зал взорвался.
- Ура! - Первым не выдержал старый генерал-фельдцейхмейстер, сорвав с седой головы фуражку.
- Слава Богу! Наследник! Мальчик! - Зашумели министры, бросаясь поздравлять государя.
Архиепископ в золоченом облачении торопливо осенил крестом распахнутые двери спальни, готовясь к благодарственному молебну. Дежурный флигель-адъютант сорвался с места, взбежал на балкон и взмахнул белым шелковым платком в сторону парковых ворот. Тотчас у парадного подъезда взвился верховой ординарец, понесясь галопом к телеграфной станции передать молнию в столицу, коменданту Петропавловской крепости, где у пушек уже дежурили прислуги.
А вскоре с Софийского плаца, заставив дрогнуть зеркальные стекла дворца, глухо и раскатисто ударило первое орудие гвардейской батареи. Первый залп из положенных ста одного выстрела, возвестивший Царскому Селу о рождении будущего царя.
Александр II с влажными глазами обнял оцепеневшего сына:
- Поздравляю, Саша. Ты теперь отец. Слава Всевышнему, род укреплен.
Александр Александрович судорожно перевел дух. Губы его дрогнули, но он совладал с собой: с благоговейным поклоном он припал к плечу отца, целуя государя по православному обычаю троекратно в обе щеки, и глухо выдохнул:
- Сын, папа. Наследник... Спасибо Господу.
Александр II крепко сжал богатырские плечи наследника, заглянув ему в глаза:
- Ступай к ней, Саша. Благословляю.
Лишь получив отцовское соизволение, цесаревич развернулся к спальне. Он шагал тяжело, почти слепо, не видя ни застывших по струнке министров, ни кланяющихся адъютантов.
Поравнявшись с Дианой, замершей в глубоком фрейлинском реверансе у раскрытой створки, Александр Александрович на мгновение задержал шаг. Его огромная, заскорузлая ладонь легла ей на плечо, не по придворному уставу, а тяжело, по-солдатски, на долю секунды вдавив шелк платья до боли в ключице.
Их взгляды встретились всего на один миг. В глазах великого князя читалось всё, о чем не говорили вслух перед свитскими: ярость пережитого страха, осознание того, чья рука держала оборону покоев, и та глухая, нерушимая признательность, которая не требовала громких слов.
- Аглая. - Выдохнул он хрипло. - Она... жива? Правда жива?
- Ступайте к ней, государь цесаревич. - Тепло улыбнулась Диана, отступая в сторону и освобождая дорогу. - Она ждет вас. И ваш сын тоже.
Александр Александрович шагнул в полумрак спальни, и тяжелая портьера мягко опустилась за его спиной.
В спальне царил благословенный, умиротворенный покой. Запах пота и страдания сменился тонким, сладким ароматом чистого теплого льна и свежего миндального масла. Профессор Крассовский с сияющей физиономией на цыпочках упаковывал свои инструменты в бархатный саквояж.
Минни лежала на высоких пуховых подушках, укрытая тонким белым одеялом. Она была бледна той прозрачной, фарфоровой бледностью святых на византийских иконах, но в ее темных глазах горел неземной ликующий свет. На ее сгибе локтя лежал маленький, туго спеленатый в тончайший батист кулечек с пушком темных волосиков на крошечной головке. Ребенок спал, тихонько посапывая и чмокая во сне крошечными розовыми губами.
Цесаревич подошел к кровати на цыпочках, боясь скрипнуть половицей своими тяжелыми сапогами. Он опустился на колени прямо на паркет, положил свою огромную, заскорузлую ладонь на край простыни и уткнулся лбом в край матраса.
- Минни... Минни моя... ангел мой. - Шептал он, целуя край ее рукава.
Мария Федоровна слабо улыбнулась, положив свою узкую ладонь на его волосы:
- Саша. Посмотри на него. Посмотри, какой он красивый. Настоящий богатырь. Весь в тебя.
Александр Александрович медленно поднял голову. С благоговейным ужасом он протянул свой указательный палец, способный согнуть серебряный рубль пополам, и коснулся крошечной ручки новорожденного. Крошечные пальчики младенца рефлекторно раскрылись и с неожиданной силой обхватили его ноготь.
Великий князь замер.
- Николай... Николай Александрович. Мой сын.
В этот момент в изголовье бесшумно подошла Диана. Она принесла чашку свежего теплого бульона для роженицы и остановилась в шаге от постели, собираясь тихо удалиться, чтобы не нарушать святость семейного таинства.
Но Минни повернула голову. Ее слабая рука оторвалась от волос мужа и потянулась к Диане:
- Аглая... Не уходи. Подойди ко мне.
Диана подошла, опустившись рядом с кроватью. Минни взяла ее руку и соединила со своей ладонью и широкой ладонью цесаревича прямо над спящим младенцем:
- Саша... Если бы не она... Я умерла бы от страха. Старухи из Зимнего свели бы меня в могилу. Аглая спасла нашего мальчика. Она была со мной каждую секунду.
Цесаревич поднял глаза на Диану. В полумраке спальни его взгляд был тверд и чист, как горный хрусталь. В нем больше не было снисходительности господина к служанке и сословной дистанции между порфирородным великим князем и дворянкой шестой части родословной книги.
- Слушай меня, Замятина. - Произнес Александр Александрович низким, грудным шепотом, который врезался в память навсегда. - Доколе я жив и доколе дышит этот дом... ты не просто фрейлина. Ты наша кровь. Ты названный член этой семьи. Что бы ни случилось в Петербурге, какие бы собаки ни лаяли из подворотен Зимнего или Третьего отделения... знай. Мой дом твоя крепость. Если кто-то посмеет тронуть тебя пальцем, будет иметь дело со мной. Перед Богом клянусь.
Диана почувствовала, как по ее спине пробежал легкий, колючий холодок. Внутренний аналитик двадцать первого века, привыкший к зыбким корпоративным договорам и предательству политических партнеров, на секунду онемел. Это не был контракт. Это была личная клятва будущего самодержца всероссийского, человека, чье слово в девятнадцатом веке стоило дороже всех армий континента.
- Служу Вашим Высочествам. - Тихо, но твердо ответила она, слегка склонив голову. - И будущему государю.
Она посмотрела на маленького спящего Николая.
Николай Второй. - Пронеслась в ее голове страшная, пронзительная мысль. -Будущий последний император. Ребенок, которому история уготовила подвал Ипатьевского дома и гибель великой империи. Но до этого еще пятьдесят лет. Целая жизнь. И пока я здесь... я сделаю всё чтобы переписать эту партию. Я выстрою вокруг вас стену, которую не сломает ни один шторм.
К вечеру того же дня Царское Село преобразилось.
Гроза, собиравшаяся с утра, наконец разразилась яростным, очистительным ливнем. Потоки воды смыли городскую пыль, остудили нагретый воздух, и над Александровским парком разлилась хрустальная упоительная свежесть. Сирень, казалось, благоухала с удвоенной силой, а в небе над золочеными куполами Екатерининского дворца встала огромная, сияющая семицветная радуга.
Празднества начались немедленно. Казармы лейб-гвардии Гусарского и Кирасирского полков гудели от криков "Ура!". На плацу выкатили сорок бочек казенной водки для нижних чинов и зажарили дюжину быков с кашей. Весь гарнизон пил за здоровье новорожденного великого князя. Из Петербурга непрерывной вереницей неслись курьерские тройки с поздравительными депешами от иностранных дворов, Синода, Сената и дворянских собраний всех губерний империи.
Диана покинула парадные залы около девяти часов вечера. Она переоделась в чистое темно-синее дорожное платье, накинула на плечи суконную пелерину и спустилась по чугунной боковой лестнице в парк. Ей нужно было выйти. Выйти из душного дворца, где гремели тосты, звенели бокалы с шампанским "Вдова Клико" и фальшиво улыбались придворные льстецы.
Воздух парка обжег легкие влажной прохладой.
Диана медленно шла по гравиевой дорожке мимо Китайской деревни, слушая, как капли дождя срываются с листьев лип и с глухим стуком разбиваются о землю. Усталость валилась на нее неподъемной чугунной плитой. Четырнадцать часов предельного нервного напряжения, схватка со статс-дамами, балансирование на лезвии ножа между жизнью матери и ребенка. Всё это требовало выхода.
