Диана медленно выпрямилась. Она повернулась к статс-дамам, и в ее темных глазах вспыхнул такой ледяной, смертоносный огонь, что княгиня Куракина невольно попятилась, запутавшись в собственном шлейфе.
- Ваше сиятельство. - Диана выпрямилась, склонив голову в безупречном поклоне, но заслоняя собой изголовье постели. Голос ее звучал шепотом, но с пугающей, ледяной отчетливостью. - Ее Высочество слабеет от каждого лишнего слова в покое. Профессор Крассовский только что предупредил об опасности угасания родовых сил. Если из-за шума и пререканий у постели цесаревны случится непоправимое... государь цесаревич спросит за жизнь своего первенца не с лекарей, а с тех дам, чье присутствие вызвало спазм. Со всех нас.
Княгиня Куракина побледнела, поджав губы.
- Я беру на себя дерзость умолять вас, княгиня, и вас, графиня. - Продолжала Диана, не опуская прямого, неподвижного взгляда. - Удалиться в Синюю гостиную ради спокойствия Ее Высочества. В противном случае первый же бюллетень лейб-медика зафиксирует, кто именно отказался соблюсти тишину у изголовья роженицы. Пожалейте великую княгиню. И себя. Всех нас.
Графиня Воронцова вскинула подбородок, обжигая Диану презрительным взглядом:
- Вы забываетесь, Замятина! Девчонка из тамбовской глуши будет учить меня придворным приличиям? Да я сию же минуту велю позвать дежурного офицера...
- Позовите, графиня. - Не повышая голоса, спокойно произнесла Диана. В ее взгляде не отразилось ни тени страха, лишь непроницаемая, ледяная глубина. - Позовите дежурного флигель-адъютанта. И пусть государь цесаревич, который мечется за этой дверью в шаге от исступления, лично войдет сюда и увидит, чья именно спесь мешает его супруге произвести на свет наследника. Хотите встретить его гнев лицом к лицу? Дверь открыта.
Воронцова осеклась на полуслове. Кровь отхлынула от ее холеного лица. Ярость великого князя Александра Александровича была известна всему Петербургу. В гневе он не щадил ни титулов, ни связей, а за жену был готов стереть в порошок любого.
Старая княгиня Куракина, оценив расклад с холодной опытностью опытной интриганки, сухо кашлянула и тронула молодую спутницу за локоть:
- Довольно, графиня. Не станем уподобляться лекарям. Мы доложим государю императору обо всем... в свое время.
Шелестя тяжелыми шелками, обе дамы с напускным величием отступили за портьеру, оставив за собой лишь тяжелый шлейф фиалковых духов и уязвленного самолюбия.
Диана снова опустилась на колени перед постелью, взяла обеими ладонями дрожащие пальцы цесаревны и прижалась к ним щекой:
- Мы одни, Минни. Никто сюда не войдет. Дышите. Я с вами. До самого конца.
В Синей гостиной Александровского дворца, отделенной от спальни цесаревны широкой анфиладой, стоял приглушенный, тревожный гул десятков голосов. Здесь собрался весь цвет правящей верхушки Российской империи. По вековому династическому регламенту рождение потенциального наследника короны было не семейным делом, а публичным государственным актом. В гостиной, под портретами императора Николая Павловича, толпились министры, высшие чины двора, генералы с золотыми аксельбантами и члены Святейшего Синода в черных клобуках.
В углу у мраморного камина, перебирая золотую цепочку карманных часов, стоял сам государь император Александр II.
В свои пятьдесят лет царь-освободитель выглядел усталым. Глубокие морщины залегли у породистого рта, в бакенбардах серебрилась ранняя седина, а в светлых глазах читалась та непреходящая меланхолия человека, который разворошил вековые устои крепостнической державы и теперь с тревогой вглядывался в туманное будущее. Рядом с ним тихо переговаривались министр императорского двора граф Адлерберг и шеф жандармов граф Шувалов. Он стоял безупречно прямо, заложив ладонь в белой перчатке за борт генеральского сюртука.
Лицо шефа тайной полиции оставалось непроницаемой маской. За минувшее время после сожжения тамбовской папки граф ни словом, ни жестом не выдал своего унизительного поражения. Он соблюдал пакт о ненападении с пугающей педантичностью. Однако его холодный, внимательный взгляд неотрывно следил за закрытыми белыми дверями, ведущими в покой цесаревны. Шувалов, как никто другой в этой зале, понимал, что если родится мальчик, позиции Аничкова двора и ненавистной фрейлины Замятиной станут несокрушимыми.
А посреди гостиной, словно запертый в клетке уссурийский тигр, буквально метался цесаревич Александр Александрович, расхаживая по сторонам. Великий князь был без мундира, в одной лишь батистовой сорочке с расстегнутым воротом и форменных брюках семеновского полка. Его широкая, богатырская грудь ходила ходуном, волосы взъерошились, а на лбу блестели крупные капли пота. Он не замечал ни министров, ни почтительных поклонов сенаторов, ни укоризненных взглядов отца. Каждый раз, когда из глубины покоев долетал глухой, сдавленный стон Минни, цесаревич вздрагивал всем своим мощным телом, сжимал кулаки величиной с мельничный пест и порывался броситься к дверям.
- Саша, умерь свой пыл. - Негромко, с легкой досадой бросил император Александр II, отнимая палец от карманных часов. - Мужчинам не подобает терять самообладание. Все через это проходят. Твоя матушка рожала восьмерых, и я не ломал косяков в парадных залах.
- Отец, она мучается четырнадцатый час! - Прохрипел цесаревич своим низким, сокрушительным басом. - Вы слышите, как она стонет? Там этот немец Крассовский со своими пиявками и железом! Если он причинит ей вред... клянусь Спасителем, я вышвырну его в окно прямо на плац!
- Великий князь, успокойтесь. - Попытался вмешаться граф Адлерберг, почтительно склонив напудренную голову. - Профессор Крассовский первейшее светило акушерской науки в Европе. Протокол соблюдается неукоснительно. Статс-дамы присутствуют при родах...
В этот момент белые двери распахнулись. В Синюю гостиную, шурша юбками и задыхаясь от возмущения, влетели княгиня Куракина и графиня Воронцова.
- Ваше Величество! - Возмущённо взвизгнула старая статс-дама, припадая в реверансе перед императором и картинно прижимая надушенный платок к груди. - Неслыханный скандал! Вопиющее попрание придворного чина!
Александр II нахмурил брови:
- В чем дело, княгиня? Что с великой княгиней?
- С Ее Высочеством происходят ужасные вещи, государь! - Подхватила Воронцова, бросая ядовитый взгляд в сторону цесаревича. - Эта... эта тамбовская выскочка, девица Замятина, захватила власть над спальней! Она командует лейб-медиком, отменила осмотр и силой выставила нас за порог! Она заявила, что присутствие статс-дам оскорбляет покой цесаревны! Государь, если фрейлинам низших классов дозволено помыкать первыми дамами империи...
Александр Александрович не стал слушать продолжения. Его лицо налилось тяжелой, багровой кровью. С глухим рыком он шагнул вперед, отодвинув хрупкого Адлерберга плечом так, что престарелый министр едва удержался на ногах:
- Замятина выставила вас вон? И правильно сделала! Нечего там каркать над моей женой!
- Саша! - Строго окрикнул император, но цесаревич уже не слышал. Он повернулся к дверям, готовый выломать створку собственным плечом.
И в эту самую секунду шум в зале оборвался.
Сквозь массивные двери, сквозь шелковые портьеры и толстые кирпичные стены екатерининской постройки до Синей гостиной долетел тонкий, чистый, пронзительный и удивительно звонкий звук.
Крик младенца. Первый крик ребенка, заявившего миру о своем приходе.
В огромной зале повисла мертвая, благоговейная тишина. Министры замерли с открытыми ртами. Александр II медленно перекрестился на золотой киот в углу.
Цесаревич застыл у дверей, словно пораженный молнией. Его широкие плечи опустились, дыхание перехватило, а на лице появилось выражение такой немой, ошеломленной растерянности, словно огромный богатырь внезапно превратился в испуганного мальчишку.
Спустя минуту створка двери бесшумно приоткрылась. На пороге появилась Диана. Она была бледна до прозрачности, темные пряди волос выбились из строгой прически, серый шелк платья на рукавах был помят, но спина ее оставалась идеально прямой. В руках она не держала ничего. Она не улыбалась триумфальной улыбкой победителя. Ее лицо выражало лишь великую, строгую торжественность момента. Она медленно перевела взгляд с онемевших министров на государя императора, опустилась в глубочайший, безупречный придворный реверанс и произнесла громко, четко, так, чтобы каждое слово разнеслось под лепными сводами дворца:
