Диана опустила ресницы, скрывая вспыхнувшую в глубине зрачков гордость. Она знала эту речь наизусть. Каждую формулировку и юридическую лазейку в уставах Лесного департамента они с Романом выверяли ночами на квартире у Литейного моста, склоняясь над пожелтевшими картами генерального межевания. Их тайный альянс работал безотказно. Диана обеспечивала стратегический анализ, вскрывая теневые связи столичных синдикатов и министерских кланов благодаря своим знаниям об архитектуре русского государственного аппарата; Воронецкий обладал сокрушительным ораторским даром, безупречной процессуальной хваткой и смелостью выходить на открытые судебные бои нового гласного суда. Он становился самым опасным и блестящим адвокатом Петербурга, мечом Аничкова двора в юридической войне против старой знати.

Но за этот триумф приходилось платить молчанием. Они не могли появляться вместе вне стен казенных присутствий. Великосветские кумушки во главе с княгиней Куракиной и графиней Воронцовой жадно ловили малейший повод для сплетен. Связь незамужней великокняжеской фрейлины с безродным адвокатом разрушила бы репутацию Дианы быстрее любого жандармского расследования. Их встречи ограничивались короткими служебными докладами, беглыми рукопожатиями в приемных да редкими вечерами за закрытыми шторами наемных экипажей, где каждое объятие кралось у времени, а каждый поцелуй отдавал горечью вынужденного отчуждения.

Они ждали своего часа, когда их союз станет настолько необходим короне, что свет не посмеет бросить в них камень.

- Воронецкий голова. - Продолжал цесаревич, расхаживая по комнате и заложив руки за спину. - Мужик с костью. Побольше бы таких приказных в Сенате, глядишь, и чиновничье воровство поутихло бы. Надо будет после крестин подумать о его официальном привлечении к делам гофмаршальской части. Аничкову двору нужен свой поверенный по земельным тяжбам.

- Ваше Высочество окажет ему великую честь. - Сдержанно заметила Диана.

- Честь заслуживают службой, Замятина. - Веско отрезал Александр Александрович. - А он служит честно.

Цесаревич подошел к окну, вглядываясь в серую муть над Фонтанкой. Весна брала свое. По реке с глухим шуршанием плыли потрескавшиеся ноздреватые льдины, а из казарм неподалеку доносились мерные звуки полкового горна. Наступала новая пора. Время глухой обороны против тайной полиции и первых робких шагов в чужом времени прошло. Аничков двор окреп, пустил корни в петербургскую почву и готовился дать империи наследника.

Впереди лежали пять лет упорной, невидимой миру работы. Годы, в которые судебные победы Воронецкого перерастут в официальное признание, скрытая страсть наконец разобьет сословные преграды церковным венцом.

Диана посмотрела на свое отражение в узком трюмо. Из гладкого старинного стекла на нее глядела молодая женщина с холодным, не знающим сомнений взглядом. Дебют был завершен. Шахматная доска развернулась во всю ширь, и право первого хода на ней принадлежало только ей.

Глава 13. Рождение первенца.

Шестое мая 1868 года в Царском Селе выдалось душным. Над Александровским парком с утра висела серая, низкая пелена предгрозового марева. В высоких кронах вековых лип не шевелился ни один лист. Воздух был напоен ароматом нагретого солнцем чугуна мостовых, сырости прудов и сладковатым благоуханием цветущей черемухи. Статуи античных богов в регулярных аллеях казались высеченными из серого мыла, а на глади Большого пруда застыли белые лебеди, не решаясь скользить по зеркальной, неподвижной воде.

В покоях великой княгини Марии Федоровны в правом крыле Александровского дворца душно было вдвойне. Здесь пахло уксусными примочками, лавандовой водой, горячим воском бесчисленных свечей, зажженных перед киотом Владимирской иконы Божией Матери, и тем безошибочным, тягучим запахом женского страдания, который не спутает ни один опытный лекарь. Тяжелые шелковые шторы цвета спелой сливы были задернуты наглухо, отсекая дневной свет. Сквозь полумрак пробивались лишь дрожащие золотые язычки лампад, выхватывая из темноты угол широкой резной кровати с балдахином, смятые шелковые простыни и бледное, искаженное судорогой боли лицо цесаревны.

Минни мучилась в родовых схватках с самого рассвета.

Диана стояла у изголовья кровати с глиняной чашей, в которой плавали кубики льда, завернутые в тонкое батистовое полотно. На ней было простое утреннее платье из гладкого серого тафтяного шелка без турнюра и кринолина. Во дворце это сочли бы вопиющим нарушением приличий, но сейчас никому не было дела до придворной моды. Рукава ее были закатаны до локтей, открывая тонкие, но жилистые белые запястья. Лицо оставалось пугающе спокойным, собранным и холодным.

- Аглая. - Сдавленный, хриплый стон вырвался из пересохших губ Марии Федоровны. Ее пальцы, тонкие, унизанные жемчужными перстнями, впились в запястье Дианы с нечеловеческой силой, вдавливая плоть до белых отметин. - Аглая, я не могу... Я больше не вынесу... Скажи им, пусть позовут Сашу...

- Дышите, Ваше Высочество. - Ровным, негромким голосом, в котором не было ни капли сюсюканья или растерянности, произнесла Диана, прикладывая ледяной батист к горячему, взмокшему лбу датчанки. - Глубокий вдох носом, медленный выдох через губы. Считайте про себя: раз, два, три, четыре. Не сжимайте зубы. Боль это работа. Вы отдаете силу будущему наследнику престола. Еще немного.

Минни судорожно всхлипнула, но последовала словам Дианы. В ее расширенных от ужаса и боли зрачках плескалось то слепое, отчаянное доверие, с каким тонущий цепляется за руку спасателя. За последние полтора года эта русская сирота стала для принцессы из Копенгагена больше чем подругой или доверенной фрейлиной. она стала ее щитом и незримой твердыней среди враждебных коридоров чужой империи.

В ногах кровати суетился лейб-акушер двора, действительный статский советник Крассовский. Пожилой, тучный немец в белом суконном фартуке поверх форменного сюртука вытирал пот с лысины крахмальным платком и непрерывно бормотал себе под нос по-немецки:

- Gott im Himmel... Шейка раскрывается крайне медленно. Таз узок, плод лежит высоко. Если родовая деятельность угаснет, придется прибегнуть к щипцам. Но щипцы при таком расположении головки это колоссальный риск для плода.

- Прошу вас как женщина. Не торопите инструмент, господин профессор. - Не оборачиваясь, негромко произнесла Диана, продолжая отирать влажный висок цесаревны. Голос ее звучал ровно, почти монотонно, сбивая подступающую панику. - Схватки еще не выдохлись, пульс у Ее Высочества ровный. Не суетитесь над постелью и опустите салфетку. Вы нервируете роженицу немецким шепотом, а страх зажимает родовые пути вернее любого спазма. Отойдите к столику, помойте руки и дайте ей сделать еще три полных выдоха.

- Но, милостивая государыня! - Задохнулся от возмущения Крассовский, сверкая золотыми очками. - Я отвечаю головой перед государем императором! В соседней зале собрался весь консилиум! Министр двора граф Адлерберг требует отчета каждые полчаса!

- Граф Адлерберг подождет еще четверть часа, господин Крассовский. - Произнесла Диана, не отнимая салфетки от виска цесаревны. - Если министру угоден бюллетень, отправим помощника, а сами оставанемся у инструментов и не мешайте ей дышать. Покой великой княгини сейчас важнее любых депеш в Петергоф.

В дверях спальни, за тяжелой бархатной портьерой, послышался шелест тяжелых шелков и скрип накрахмаленных нижних юбок. В покой вплыла статс-дама княгиня Куракина, монументальная дама семидесяти лет с лицом, напоминающим застывший пудинг, увешанная бриллиантовыми портретами трех императриц. За ней маячила графиня Воронцова, жадно вытягивавшая тонкую шею, чтобы разглядеть происходящее на постели.

- Что здесь происходит? - Проскрипела Куракина на тяжелом, чопорном французском диалекте гатчинских времен. - Отчего цесаревна кричит так неприлично громко? Истинная христианка должна переносить муки чадородия с безмолвным смирением! Аглая Платоновна, отойдите от постели. Не девицам вашего звания и возраста находиться при столь деликатном акте. Это прерогатива замужних дам высших классов. Государь император уже изволил прибыть из Петергофа и ожидает в Синей гостиной.