Когда Диана вошла в гостиную, шурша вечерним шелковым платьем цвета увядающей розы, цесаревна отставила чашку и порывисто поднялась навстречу.
- Аглая! - Минни подошла к ней, взяла за обе руки и заглянула в глаза с тревогой, которую не могла скрыть. - Вы вернулись... Мне сказали, вы выезжали по делам попечительства? На вас лица нет, дорогая. Вы бледны как полотно!
- Сырой петербургский воздух, Ваше Высочество. - Мягко улыбнулась Диана, приседая в глубоком реверансе. - Городские разъезды отнимают много сил. Но дела детской лечебницы устроены наилучшим образом. Попечительский совет утвержден, а генерал-адъютант граф Шувалов... лично уведомил меня, что высочайше соизволил взять лечебницу под особое покровительство тайной канцелярии и жертвует пять тысяч рублей на обустройство сиротских палат.
Александр Александрович опустил журнал на колени. Его широкие брови взметнулись вверх в неподдельном изумлении:
- Шувалов? Жертвует пять тысяч на лечебницу Минни?!
Великий князь громко, от души расхохотался своим низким, густым басом, от которого зазвенели хрустальные подвески люстры:
- Ну и ну! Вот уж воистину чудеса в решете! Старый лис понял, куда дует ветер! Почуял, что сила за нами, и спешит засвидетельствовать почтение! Ай да Замятина! Ай да молодец!
Мария Федоровна с облегчением рассмеялась, обняв Диану за плечи:
- Вы наш добрый гений, Аглая. Что бы мы без вас делали в этом холодном гранитном городе?
- Вы правили бы им, Ваше Высочество. - Тихо, проникновенно ответила Диана, глядя на молодую великокняжескую чету. - А я лишь расчищаю дорогу перед вашими шагами.
Она подошла к окну гостиной. Внизу, за чугунной оградой сада, шумел вечерний Невский. Катили наемные извозчики, спешили пешеходы под зонтами, горели огни витрин.
Первая часть ее долгой, смертельно опасной партии была завершена. Тамбовский узел был разрублен навсегда. Прежняя робкая тамбовская затворница окончательно растворилась в небытии, а та, что отныне полновластно носила имя Аглаи Замятиной, утвердила свое право. Впереди лежали годы побед, рождение наследников престола, открытие салона, триумфы Воронецкого в судах и долгожданное счастье, за которое им еще предстояло заплатить свою цену.
Но сегодня империя принадлежала им.
Диана прижала кончики пальцев к холодному стеклу. Первая крепость устояла. Но впереди оставалась огромная, неповоротливая империя, в колесах которой однажды мог сломаться даже самый выверенный расчет.
----------------------------------------
Примечание:
До мая 1864 года война на Кавказе в самом разгаре. До 1859 года шли масштабные бои в Чечне и Дагестане вплоть до пленения имама Шамиля в ауле Гуниб, а затем боевые действия сместились на Западный Кавказ, завершившись урочищем Кбаада (Красная Поляна) 21 мая 1864 года.
После мая 1864 года официально Кавказская война считается завершенной, однако спокойствие в регионе оставалось формальным:
Служба на Кавказе даже в мирное время оставалась боевой из-за постоянных партизанских вылазок горцев и абречества (особенно на Черноморском побережье, в горных районах Терской и Дагестанской областей).
Вспыхивали крупные восстания, требовавшие войсковых операций (например, восстание в Чечне и Дагестане в 1877 году во время русско-турецкой войны).
Кавказский военный округ оставался передовым рубежом на границе с Османской империей и Персией, поэтому офицеры по-прежнему стремились туда за ускоренным производством в чинах, льготной выслугой («год за полтора») и боевыми орденами.
Часть II. Крепость из шёлка и стали (1868–1873 гг.)
Весна 1868 года пришла в столицу поздно, с резкими влажными балтийскими ветрами. Петербург сбрасывал зимнее оцепенение неохотно. Мостовые чадили сыростью, каналы набухали мутной талой водой, а над куполами Исаакия и Петропавловской крепости клубились низкие, разорванные мартовские облака.
В Аничковом дворце этот переход чувствовался иначе, чем в Зимнем. Там, за тяжелыми зеркальными дверями парадных анфилад старого двора, время текло по раз и навсегда заведенному церемониалу, утверждённому ещё Николаем I среди франтоватых флигель-адъютантов, французского щебета кузин и надзора уставшего государя Александра Николаевича. Здесь же, на углу Невского и Фонтанки, воздух казался плотнее. В бельэтаже пахло не только дорогим одеколоном цесаревны и воском, но и сукном армейских шинелей, крепким табаком, чернилами и типографским ароматом свежих газетных оттисков.
В покоях великой княгини Марии Федоровны царила деловая тишина утреннего часа. Минни стояла у круглого столика карельской березы, задумчиво перебирая образцы английского ситца и льняного полотна для расширения палат лечебницы на Пряжке. Положение цесаревны уже нельзя было скрыть под широкими кринолинами. Мягкие, округлившиеся черты лица, легкая синева под глазами от бессонных ночей и та тихая, глубокая сосредоточенность во взгляде, какая появляется у женщин в ожидании первенца. До майских родов оставалось меньше двух месяцев.
Рядом, склонившись над бухгалтерской книгой попечительского совета, сидела Диана. На ней было строгое темно-лиловое платье из гладкого шелка без лишней отделки, с узкими кружевными манжетами, подчеркивавшими белизну тонких запястий. Серебряный фрейлинский шифр с вензелями цесаревны покоился на ее плече привычной и ставшей почти естественной тяжестью.
За минувший год буря, грозившая смести тамбовскую сироту в казематы, улеглась, не оставив на поверхности ни единой ряби. Дознание Липранди растворилось в секретных шкафах тайной канцелярии так же бесследно, как пепел его протоколов в камине шефа жандармов. Шеф тайной полиции граф Шувалов держал слово. Шпионы Третьего отделения обходили ближний круг Аничкова двора стороной, а имя фрейлины Замятиной в жандармских сводках отныне сопровождалось негласной пометкой высшей благонадежности. Но эта безопасность не была даром. Она была перемирием, купленным железным расчетом и взаимным страхом.
- Погляди, Аглая. - Минни тронула ее за плечо, протягивая кусочек отбеленного полотна. - Купец Громов прислал тридцать штух холста из Ярославля. Пишет, что для сиротских пеленок ничего мягче не найти. И денег не берет вовсе. Только просит, чтобы Саша, когда родится дитя, принял от купеческого общества серебряную солонку.
- Следует принять, Ваше Высочество. - Диана подняла голову, откладывая перо. Голос ее звучал ровно, с той выверенной спокойной интонацией, которая за полтора года стала для юной цесаревны главным якорем в чужой стране. - И не через гофмаршала, а в личной аудиенции. Купечество помнит, кто отстоял русские заводы на Мытнинской площади. Каждая пядь их преданности это броня вокруг трона государя цесаревича, которую не пробьет ни один министерский циркуляр.
Минни слабо улыбнулась, положив руку на живот:
- Ты говоришь как министр, дорогая моя. Иногда мне кажется, что под твоим корсетом бьется сердце старого фельдмаршала, а не двадцатилетней девушки.
- Времена требуют фельдмаршалов, мадам. - Спокойно ответила Диана, на мгновение встретившись с ней глазами. - Особенно когда старый двор предпочитает играть в дипломатические шарады.
В эту минуту тяжелая портьера у входа колыхнулась. В покой быстрыми, широкими шагами вошел цесаревич Александр Александрович. Он был в расстегнутом по-домашнему семеновском мундире без эполет, с мокрыми от мелкой мороси усами и гладко выбритым, крупным подбородком. В руках великий князь держал свежий номер "Судебного вестника".
- Минни, душенька, доброго утра. - Он наклонился, бережно поцеловал жену в висок, а затем повернулся к Диане, и в его прищуренных светлых глазах мелькнуло искреннее, хозяйское одобрение. - Аглая Платоновна, ваш протеже снова отличился. Только что Лорис-Мелихов прислал нарочного из Сената.
Диана поднялась, склонив голову в поклоне:
- Роман Александрович выиграл иск по рязанским лесам, государь цесаревич?
- Не просто выиграл. Раскатал немецкую компанию барона Фитингофа в мелкую пыль! - Александр Александрович с размаху опустил свернутую газету на край стола. - Судебная палата признала вырубку корабельных рощ незаконной, а казне возвращено двести тысяч десятин угодья. Веймарн в бешенстве, немцы жалуются в министерство финансов, а Рейтерн не знает, куда девать глаза. Воронецкий держал речь три часа. Говорят, публика на хорах аплодировала как в опере!
