Шувалов молчал. Его серое, породистое лицо казалось гипсовой маской, снятой с покойника. Он смотрел на лежащую перед ним стопку бумаг и понимал всё. Абсолютно всё.

Папка Липранди уничтожала скромную тамбовскую сироту Аглаю Замятину. Но пакет Лорис-Меликова уничтожал весь род графов Шуваловых. Это была не просто ссылка, это был публичный позор, конфискация колоссальных родовых владений, лишение чинов и гражданская казнь на эшафоте у Дворянского собрания. Государь Александр II, мучимый призраками польского восстания, не пощадил бы даже ближайшего конфидента.

- Чего вы хотите? — выдохнул Шувалов, не поднимая глаз.

- Государственного разума, ваше сиятельство. - Диана придвинула к себе деревянное кресло и впервые за все время разговора опустилась в него, расправив складки юбки. - Давайте говорить как взрослые люди, за плечами которых стоит судьба этой империи, а не как уездные крючкотворы.

Шувалов медленно поднял на нее глаза. В них больше не было презрения к "сироте". В них плескался ледяной, почти мистический ужас перед этой невероятной девицей, чей холодный разум превосходил опыт лучших дипломатов Европы.

- Слушаю вас. - Бросил он.

- Пункт первый. - Диана вытянула тонкий палец в перчатке. - Дознание надворного советника Липранди закрывается за отсутствием состава преступления. Домыслы уездного причта списываются на старческое слабоумие, а разночтения в почерках объявляются следствием перенесенного нервного потрясения. Справка о моей абсолютной благонадежности и безупречном дворянском достоинстве скрепляется вашей личной печатью и уходит в секретный архив без права повторного рассмотрения.

Шувалов тяжело кивнул:

- Липранди получит назначение исправником в Пермскую губернию сегодня к вечеру. Он забудет это имя навсегда. Дальше.

- Пункт второй. - Продолжала Диана. - Вы прекращаете расставлять своих соглядатаев в штате Аничкова дворца. Княгиня Куракина и графиня Воронцова лишаются вашей финансовой и полицейской поддержки. Молодой двор имеет право на собственное дыхание. Великий князь Александр Александрович строит свой образ русского богатыря без ваших палок в колесах.

- Вы требуете от меня сдать надзор за наследником престола? - В голосе графа прорезалась былая властность.

- Я предлагаю вам сохранить жизнь и графский титул, Петр Андреевич. - Диана посмотрела ему прямо в зрачки, и ее взгляд был тверже крупповской стали. - Выбирайте.

Шувалов сглотнул. Желваки на его челюсти дернулись:

- Хорошо. Аничков двор неприкосновенен. Но взамен... где гарантия, что Барятинский архив не всплывет завтра?

- Гарантия я. - Диана поднялась с кресла. - Я не шантажистка, граф. Мне не нужно ваше падение. Сильная империя держится на балансе сил. Пока вы держите слово и не переходите дорогу Аничкову двору, этот архив будет спать в несгораемом сейфе генерала Лорис-Меликова вечным сном. Но если вы сделаете хоть один шаг против меня или людей, которые мне дороги... бумага пойдет в ход в ту же секунду.

Она протянула руку и взяла со стола желтую папку Липранди.

Шувалов не пошевелился. Он сидел неподвижно, глядя, как эта тонкая, хрупкая девушка неторопливо подошла к пылающему камину в углу кабинета, развязала черную тесьму и бросила протоколы уездного следователя прямо на раскаленные березовые угли. Сухая бумага вспыхнула ярким, трескучим пламенем. Языки огня жадно слизали свидетельские показания дворовых, графологические таблицы с образцами прежнего почерка, страницы старых девических дневников. В воздух взметнулись черные хлопья пепла, навсегда уничтожая единственную нить, связывавшую нынешнюю фрейлину Аничкова двора с прошлой жизнью тамбовской сироты.

Диана постояла у камина несколько секунд, наблюдая, как догорает последний лист. Затем повернулась к замершему шефу жандармов и присела в безукоризненном, изящном придворном реверансе:

- Честь имею кланяться, ваше сиятельство. Не провожайте. Я знаю дорогу.

Шувалов не ответил. Он остался сидеть за столом, постаревший на десять лет, сломленный и впервые в жизни понявший, что в столице появилась сила, справиться с которой тайная полиция империи была бессильна.

На набережной Фонтанки моросил мелкий, холодный дождь. Когда Диана вышла из тяжелых дверей особняка Третьего отделения, простая наемная карета стояла у чугунной решетки Цепного моста. Лошади переступали копытами в мартовской слякоти, ямщик на козлах дремал, натянув армяк на самые уши.

Дверца кареты распахнулась в ту же секунду, как ее нога коснулась подножки. Сильные руки подхватили ее за талию, буквально втянув внутрь темного, обитого потертым сукном экипажа. Дверь с глухим стуком захлопнулась, щелкнул засов, и карета резко рванула с места, покачиваясь на ухабах мостовой. В полумраке экипажа Воронецкий сжал ее в объятиях с такой отчаянной, сокрушительной силой, что у Дианы перехватило дыхание.

Его руки дрожали. Он прижал ее к своей груди, зарывшись лицом в мокрый от дождя мех ее накидки, и Диана чувствовала, как бешено, судорожно колотится его сердце под сукном пальто. Адвокат, не знавший поражений в судах, хладнокровный боец Сената сейчас дышал тяжело, прерывисто, словно человек, только что вытащивший самое дорогое сокровище из пылающего костра.

- Живая. - Шептал он хрипло, осыпая поцелуями ее виски, лоб, холодные от ветра щеки. - Господи, живая... Когда вы вошли в этот проклятый подъезд, я думал, что пущу себе пулю в лоб, если через полчаса не увижу вас на крыльце.

Диана не отстранялась. Впервые за этот бесконечный, страшный день ледяной панцирь треснул. Она позволила себе закрыть глаза, уткнувшись лбом в жесткое сукно его плеча. Тепло его тела, запах трубочного дыма и эта безумная, не требующая доказательств преданность смыли последние остатки смертельного напряжения. Ее руки сами собой поднялись, обняв его за шею, а пальцы запутались в его влажных кудрях.

- Всё кончено, Роман. - Выдохнула она, чувствуя, как его губы жадно, с благоговением находят ее губы. - Дело закрыто. Бумаги сгорели.

Воронецкий оторвался от ее губ на долю вершка, глядя на нее в полутьме кареты пылающими, влажными глазами:

- Он отступил? Сам Шувалов?

- У него не было выбора. - Слабая, усталая улыбка коснулась ее губ. - Он слишком любит свой графский мундир, чтобы умирать на каторге. Мы получили неприкосновенность. Отныне Третье отделение не враг нам. Они будут молчать.

Роман смотрел на нее так, словно перед ним была не смертная женщина, а античная богиня победы, сошедшая на грязные петербургские мостовые. Он медленно взял ее тонкую руку в перчатке, снял мокрую лайку и прижался губами к обнаженной ладони, целуя каждый палец с той рыцарской, благоговейной нежностью, которая была дороже любых клятв.

- Вы невероятная, Аглая. - Прошептал он, глядя ей в лицо. - Страшная, непостижимая и прекрасная. Я не знаю, из какого огня вы выкованы... но я положу свою жизнь на то, чтобы этот огонь никогда не угас.

Диана осторожно сжала его пальцы:

- Нам предстоит долгий путь, Роман. Первый натиск мы отбили, но партия только началась. Мы должны укрепить положение Их Высочеств до того, как выстрел у Летнего сада повторится, и на этот раз не из дула одиночки.

- Мы укрепим его. - Твердо отозвался Воронецкий, не отпуская ее руки. - Теперь мы непобедимы.

Карета выехала на Невский проспект. Сквозь мутные от дождя стекла мелькали огни газовых фонарей, вывески модных французских магазинов, золоченые купола Казанского собора. Петербург жил своей шумной, беспечной, чиновной жизнью, не подозревая, что сегодня на набережной Фонтанки решилась судьба будущего правления Российской империи.

Вечером того же дня в Аничковом дворце горели огни парадной анфилады. В Белой гостиной великая княгиня Мария Федоровна пила чай с лимоном из тончайшего копенгагенского фарфора. Рядом с ней сидел Александр Александрович. Наследник был в домашнем шерстяном сюртуке, читал свежий выпуск "Морского сборника" и изредка поглядывал на жену с той теплой, безмолвной нежностью, которая связывала их всё крепче с каждым прожитым месяцем.