- Кто же пойдет? - Спросил Воронецкий. - Неужели вы?
- Я. - Диана взяла со стола запечатанный пакет, спрятала его в шелковый ридикюль и затянула шнурок. - Закажите закрытую городскую карету без гербов к заднему выезду на Аничков мост. Через двадцать минут я должна быть у Цепного моста.
Роман схватил ее за плечи. Его пальцы впились в плотное сукно платья с такой силой, что кружево воротничка натянулось. В его лице больше не было адвокатского лоска, лишь животный, нечеловеческий страх за женщину, которая стояла перед ним:
- Вы с ума сошли, Аглая! Это логово зверя! Стоит вам переступить порог Третьего отделения, как двери захлопнутся. Ни цесаревич, ни Минни не успеют вас вытащить. Если Шувалов отдаст приказ...
- Он не отдаст приказ. - Диана медленно, с непостижимым спокойствием подняла ладонь и положила ее на его щеку, остужая горячую кожу холодом своих пальцев. - Он игрок, Роман. Крупный, расчетливый игрок. А игроки не опрокидывают стол, когда видят на руках у противника козырного туза. Верьте мне. И ждите меня здесь. Если через два часа я не вернусь... передайте вторую копию архива цесаревичу лично в руки. Постарайтесь.
Воронецкий замер. Его дыхание сбилось. Он смотрел в ее бездонные темные глаза, чувствуя всю мощь этой непостижимой, ледяной натуры, и медленно, с мучительным смирением опустил руки:
- Да хранит вас Господь, Аглая. Если с вашей головы упадет хоть один волос... я сожгу этот город дотла.
Особняк у Цепного моста встречал посетителей запахом воска, сырости и тяжелого сукна жандармских шинелей. Здесь не было придворного блеска. Широкие лестницы были застланы серым казенным сукном, поглощавшим звук шагов. Офицеры жандармского корпуса и штатские чиновники в вицмундирах передвигались неслышно, словно тени, переговариваясь вполголоса. Каждый взгляд здесь взвешивал, оценивал и искал уязвимое место.
Диана шла по длинному коридору второго этажа с высоко поднятой головой. Шелест ее суконной юбки был единственным живым звуком под сводами тайной канцелярии. В руках она держала скромный бархатный ридикюль, осанка была безупречно прямой, а на лице застыло то выражение светской невозмутимости, которое в высшем кругу считалось признаком высшей породы.
Дежурный адъютант в чине штаб-ротмистра, преградивший ей путь у массивных дубовых дверей приемной, попытался напустить на себя строгость:
- Сударыня, его сиятельство занят экстренным докладом. Прием посторонних лиц...
Диана даже не замедлила шага. Она остановилась в полувершке от офицера, смерив его ледяным, уничтожающим взглядом светской дамы, заставшей лакея за распитием господской наливки:
- Доложите генерал-адъютанту графу Шувалову: личный секретарь Ее Императорского Высочества великой княгини Марии Федоровны фрейлина Замятина. По делу особой государственной важности. Если вы заставите меня ждать полминуты, ротмистр, ваш рапорт о переводе на Кавказ ляжет на стол военного министра сегодня к пяти часам.(см. примечание)
Штаб-ротмистр щелкнул шпорами и скрылся за тяжелой портьерой. Через десять секунд двери распахнулись.
Кабинет шефа жандармов был просторен, строг и пугающе функционален. Ни картин, ни безделушек, лишь ряды несгораемых стальных шкафов по стенам, огромный дубовый стол под зеленым сукном и тяжелые драпировки цвета запекшейся крови, наглухо закрывавшие окна от шума Фонтанки.
Граф Петр Андреевич Шувалов сидел во главе стола. Он был в расстегнутом генеральском мундире с золотыми эполетами, без единого ордена, кроме белого эмалевого креста святого Георгия на шее. Перед ним лежала толстая папка желтой манильской бумаги, перевязанная черной тесьмой, с крупной надписью чернилами "дело о дворянском звании и происхождении девицы А. П. Замятиной".
Рядом со столом навытяжку стоял надворный советник Липранди, сухой, желчный господин с колючими глазками хорька и въевшейся в поры дорожной пылью.
При появлении Дианы Шувалов не встал. Он медленно положил ладонь с фамильным перстнем на желтую папку, и его тонкие, бескровные губы изогнулись в холодной, торжествующей улыбке римского патриция, вынесшего смертный приговор гладиатору:
- Какая честь, Аглая Платоновна. Не думал, что фрейлины Аничкова двора находят удовольствие в прогулках к Цепному мосту. Впрочем. - Его палец с коротким, сухим стуком опустился на папку. - полагаю, вы пришли избавить нас от хлопот с отправкой закрытой кареты. Надворный советник Липранди проделал превосходную работу в Моршанском уезде. Удивительно чистый, исчерпывающий труд.
Липранди осклабился, обнажив мелкие желтые зубы.
Диана не села в предложенное кресло. Она подошла к столу, остановившись ровно напротив шефа жандармов, и оперлась ладонью в перчатке о край зеленого сукна:
- Вы отпустите господина Липранди, ваше сиятельство. То, что я имею сказать, не предназначено для ушей уездных сыщиков.
Шувалов насмешливо приподнял бровь:
- Вы забываетесь, сударыня. Вы находитесь не в гостиной великой княгини, а в Третьем отделении. Здесь отдаю приказы я. И через четверть часа эта папка ляжет на письменный стол государя императора в Зимнем дворце. А вы проследуете во внутренние покои комендатуры. Самозванство в императорской свите карается каторжными работами, милостивая государыня.
Диана даже не улыбнулась. Ее голос прозвучал тихо, отчетливо, с той пугающей вибрацией абсолютной власти, которая заставила Липранди невольно втянуть голову в плечи:
- Отпустите следователя, граф. Если через десять секунд он не выйдет за эту дверь, вы не успеете дойти до Зимнего дворца. Вас арестуют прямо на выходе из этого особняка офицеры караула лейб-гвардии Преображенского полка.
В кабинете стало невыносимо тихо. Слышно было лишь, как в углу шипит пламя спиртовки под кофейником. Шувалов впился глазами в лицо девушки. Ни тени страха. Ни слезинки. Ни судорожного движения пальцев. Перед ним стоял не загнанный зверек, а опасный, хладнокровный противник, просчитавший каждый дюйм ловушки.
Граф медленно, не сводя взгляда с Дианы, шевельнул пальцами правой руки:
- Оставьте нас, Иван Васильевич. Ждите в приемной.
Липранди поклонился и бесшумно выскользнул за портьеру. Тяжелая дубовая створка захлопнулась. Шувалов откинулся на спинку кресла, скрестив пальцы на груди:
- Я слушаю вас, самозванка. У вас ровно три минуты, пока дежурный офицер седлает лошадей для курьера к государю.
Диана неторопливо открыла ридикюль, достала плотный пакет с сургучной печатью Лорис-Меликова и с негромким, сухим щелчком опустила его на край стола прямо поверх желтой манильской папки Липранди:
- Вскройте, ваше сиятельство. Не заставляйте себя ждать.
Граф бросил взгляд на оттиск герба, поморщился, взял тонкий серебряный стилет для разрезания бумаг и взломал сургуч. Он развернул первый лист. Глаза его скользнули по казенным шапкам польских документов, по именам подставных управляющих, по суммам выкупных платежей за фольварки в Гродненской губернии. Секунды потекли с вязкой, удушливой медлительностью.
Диана внимательно наблюдала за его лицом. Она видела, как медленно, миллиметр за миллиметром, с лица "Петра Четвертого" сходит сановная спесь. Она видела, как белеют костяшки его пальцев, сжимающих край бумаги, как расширяются зрачки, впитывая подписи свидетелей и личные расписки его родного брата Павла Шувалова. Капля холодного пота медленно скатилась с виска графа по холеной, гладко выбритой щеке, застряв в воротнике золоченого мундира.
Он дочитал до конца. Рука его с бумагой тяжело опустилась на сукно.
- Откуда. - Голос шефа жандармов пересох, превратившись в хриплый, надтреснутый шепот старика. - Откуда у вас это? Барятинский... покойный фельдмаршал сжег эти ведомости в Тифлисе!
- Фельдмаршал Барятинский был слишком умным царедворцем, чтобы жечь оружие против будущего шефа жандармов. - Спокойно, без тени злорадства произнесла Диана. - Вторая копия этих документов, заверенная нотариусом Санкт-Петербургского окружного суда и генералом Лорис-Меликовым, находится сейчас в надежных руках. Если через час я не выйду из этого здания невредимой... депеша с приложением этих счетов будет передана лично государю цесаревичу Александру Александровичу. А наследник, как вам прекрасно известно, питает особую, солдатскую ненависть к тем, кто наживается на крови русских солдат и польских бунтах.
