Воронецкий смотрел на нее с немым восхищением. Медленно, бережно он поднес ее руку к губам и поцеловал тонкие пальцы. На этот раз без страсти, а с той глубокой, несокрушимой преданностью рыцаря, нашедшего свою королеву.

Зимняя кампания заканчивалась. Впереди лежала весна 1867 года. Весна тайной войны за выживание, где на кону стояла уже не просто репутация наследника, а их собственные жизни и право на общее будущее.

Глава 12. Тамбовский узел.

Мартовская оттепель обернулась для Петербурга сырым, промозглым бедствием. Серый зернистый снег на набережной Фонтанки оседал под копытами тяжеловозов-битюгов, превращаясь в грязную жижу, в которой вязли колеса карет и тяжелые ломовые дроги. Свинцовое небо висело так низко над крышами казарм и дворцов, что казалось, золоченый шпиль Петропавловского собора на том берегу Невы вот-вот пропорет брюхо набухшей тучи. В воздухе стоял горький чад угольного дыма, конского навоза и прелой речной воды.

В третьем этаже Аничкова дворца было тихо той особенной, звонкой тишиной, какая повисает в укрепленном цейхгаузе за час до первого орудийного залпа.

Диана стояла у высокого окна своего кабинета, опершись кончиками пальцев о полированный мраморный подоконник. На ней было закрытое темно-зеленое суконное платье с глухим стоячим воротничком из тонкого валансьенского кружева, на левом плече тускло поблескивал серебряный фрейлинский шифр на Андреевской ленте. Лицо ее, освещенное серым рассеянным светом, казалось высеченным из слоновой кости. Ни дрожи ресниц или лишнего жеста, лишь взгляд темных глаз, устремленный на каретный подъезд, выдавал предельную, беспощадную работу мысли.

Следователь Третьего отделения надворный советник Липранди вернулся из Моршанска утренним почтовым поездом. Об этом полчаса назад шепнул запыхавшийся курьерский мальчишка из экспедиции "Голоса", сунув в ладонь привратника двугривенный и записку без подписи. Папка с материалами тамбовского дознания уже лежала на дубовом столе у графа Шувалова.

Срок истекал.

Скрипнула обитая зеленым войлоком дверь. В комнату бесшумно вошел Роман Воронецкий. Он был в дорожном суконном пальто нараспашку, с мокрыми полами, хранившими запах влаги и конского пота. Его темные кудри спутались, а на щеках проступила сизая двухдневная щетина, делавшая породистое, смуглое лицо адвоката еще резче, жестче и злее. Под глазами залегли темные круги человека, который вторые сутки не смыкал век, меняя ямских лошадей на тракте и высиживая долгие часы в министерских приемных.

Он плотно затворил за собой дверь, повернул медный ключ в замке и лишь затем поднял глаза на Диану:

- Бумаги у меня.

Диана медленно обернулась. В ее груди что-то оборвалось и встало на место с сухим металлическим щелчком:

- Граф Лорис-Меликов согласился?

Воронецкий сделал шаг к столу, стянул с рук огрубевшие кожаные перчатки и бросил их поверх раскрытой бухгалтерской книги. Из внутреннего кармана пальто он извлек толстый, запечатанный личным сургучом с гербом графов Лорис-Меликовых конверт из плотной гербовой бумаги:

- Михаил Тариелович кавказский лис, Аглая Платоновна. Он не стал бы рисковать шкурой ради провинциальной сироты. Но когда я показал ему копии выписок Главного интендантского управления и напомнил, что Шувалов метит на кресло наместника на Кавказе, чтобы подмять под себя армейские поставки... генерал понял, что этот выстрел убьет двух зайцев одним пыжом. Он передал это. Личный архив тайных депеш покойного князя Барятинского за шестьдесят первый год.

Диана подошла к столу. Ее тонкие пальцы коснулись шершавой печати:

- Что здесь?

- Здесь то, ради чего граф Шувалов готов продать душу дьяволу и подписать отречение от собственной фамилии. - Глухо, с хищным торжеством отозвался Роман. Он подошел вплотную, нависая над ней, и Диана ощутила исходящий от него тяжелый, сырой холод мокрой шерсти и горячий табачный дух. - Пять лет назад, во время польского замятия, граф Петр Андреевич состоял при виленском генерал-губернаторе Муравьеве. Через его руки шли конфискованные имения мятежной шляхты в Минской и Гродненской губерниях. По документам земли отходили в казну для наделения православных крестьян. А на деле... три лучших фольварка с винокуренными заводами отошли подставной конторе его родного брата Павла за одну десятую их истинной стоимости.

- Присвоение выморочного имущества мятежников. - Бесстрастно констатировала Диана. Глаза ее сузились, превратившись в два темных агата. - Тягчайшее государственное преступление. Прямая статья Уложения о наказаниях - ссылка в Сибирь с лишением графского достоинства и чинов. Государь Александр Николаевич может простить растрату на поставках солонины, но грабеж польской контрибуции в обход монаршего кармана никогда.

- Именно. - Воронецкий наклонился к ее лицу так близко, что его дыхание тронуло тонкие волоски у ее виска. Его взгляд скользнул по ее строгим губам, на мгновение дрогнул, но адвокат усилием воли удержал профессиональный тон: - Если эти листы лягут на стол государя, Шувалов перестанет быть не то что "Петром Четвертым", а простым петербургским обывателем. Но у нас нет времени вести следствие через Сенат. Липранди привез из Моршанска показания дьякона и приходского старосты.

Диана взглянула на него в упор:

- Что они сказали?

Роман опустил глаза, стиснув челюсти так, что на скулах вздулись узлы мышц:

- Липранди копает не под дворянскую родословную, Аглая. - Сдавленным шепотом произнес Роман. -Запись в метрической книге и дворянская грамота не вызывают сомнений, но он опросил в имении дворовых, приходского священника и старого уездного лекаря, лечившего вас прошлой весной от мозговой горячки. Все в один голос утверждают: барышня до болезни была робкой, полуграмотной затворницей, едва читавшей по-французски и боявшейся собственного отца. А в Петербург приехала светская львица со стальной волей и хваткой дипломата.

Диана не дрогнула, лишь брови ее чуть сошлись к переносице:

- Перемена нрава после смертельного недуга не преступление, Воронецкий. Церковь зовет это чудом исцеления.

- Но Липранди привез не только слова! - Роман сжал ее плечи. - Он изъял ваши девические альбомы, школьные прописи и письма к тетушке за шестьдесят четвертый год. И взял с собой графолога экспедиции заготовления государственных бумаг. Почерк, Аглая! Прежний почерк детский, сбивчивый, с округлыми росчерками и ошибками в падежах. Ваш нынешний слог каллиграфический, четкий, чуть ли не мужской. Липранди выстроил версию: настоящую дворянскую дочь Замятиных подменили по дороге в столицу, а запуганным родителям заплатили за молчание. Вас обвиняют в шпионаже в пользу иностранной державы и внедрении в окружение наследника.

В комнате повисла тишина. Слышно было, как за стеклом с мерным, однообразным стуком капает талая вода с медного карниза.

Диана не отвела взгляда. Внутренний аналитик холодно зафиксировал:

Графологическая экспертиза судебного ведомства против девичьего дневника. Для Третьего отделения этого более чем достаточно, чтобы изолировать фрейлину в каземате Трубецкого бастиона до выяснения личности. Наследник не сможет вмешаться: подозрение в государственной измене парализует любой заступнический жест.

- Значит, папка Липранди не должна быть открыта. - Произнесла она ровным, безжалостным голосом.

- Я сам пойду на набережную Мойки. - Шагнул вперед Роман, в его глазах вспыхнул темный, отчаянный огонь. - Я войду в кабинет Шувалова и положу бумаги Лорис-Меликова ему под нос!

- Нет. - Диана резко подняла руку, остановив его. - Вы присяжный поверенный, чиновник судебного ведомства. Если вы явитесь с шантажом к шефу жандармов, он прикажет жандармам заколоть вас прямо на черной лестнице, а бумаги сжечь в камине. Объявит государственным изменником и польским заговорщиком. Вы не понимаете психологию вельмож николаевской закваски, Роман. С ними нельзя говорить языком уличного вымогательства. С ними говорят с позиций равной, холодной и легальной силы.