- Замрите на мгновение, Ваше Высочество... Прошу, ради Бога, не шевелитесь.

Минни послушно застыла у изголовья с серебряной ложечкой в руке, не опуская взгляда. Левицкий снял полированную медную крышку с объектива, неслышно отсчитал про себя долгие восемь секунд зимней выдержки и мягко вернул ее на место. Ассистент фотографа тут же подхватил сырую стеклянную кассету, унося ее проявлять в темноту фургона, пока коллодий не успел застыть на морозе.

В толпе женщин на улице послышались всхлипывания. Старая купеческая вдова истово перекрестилась на купола ближайшей церкви:

- Ангел во плоти... Матушка наша заступница! Сама к сироткам пришла, ручек белых не пожалела!

А затем наступил триумф купечества. В парадной зале Мария Федоровна лично подошла к старообрядцу Хлудову и Громову, подала им руку для поцелуя и вручила высочайшие благодарственные грамоты в сафьяновых папках.

- Ваше усердие к благу малых сих, господа, никогда не будет забыто престолом. - Громко, на чистом, певучем русском языке, над которым Диана билась с ней целыми вечерами, произнесла цесаревна. - Россия сильна не золотом дворцов, а щедростью своих сынов.

Купцы-миллионщики, которых в Зимнем дворце сановные вельможи держали в прихожих наравне с лакеями, стояли багровые от счастья. У старика Громова в седой бороде блеснула скупая слеза. В тот же вечер на счет попечительского совета лечебницы поступило еще сто пятьдесят тысяч рублей от гильдейского сословия.

На следующее утро все петербургские и московские газеты вышли с гравюрами Левицкого на первых полосах.

Это был сокрушительный успех. Образ "датской принцессы-чужестранки" испарился без следа. Родилась легенда о Минни, "Белом ангеле Аничкова двора", народной заступнице и покровительнице матерей. Салоны Долгоруковой и Шувалова были вынуждены замолчать. Критиковать великую княгиню за спасение умирающих детей означало открыто расписаться в собственной бесчеловечности.

Февраль принес новую победу, закрепившую стратегический перелом. На Мытнинской площади открылась Всероссийская кустарная выставка. Граф Шувалов рассчитывал, что цесаревич уедет на парадные маневры в Гатчину, но Александр Александрович прибыл на площадь в десять утра в генеральском чекмене без парадных лент, в сопровождении одного лишь адъютанта и юрисконсульта двора Романа Воронецкого.

Появление наследника среди торговых рядов вызвало настоящий фурор.

Цесаревич не спеша, с основательностью истинного хозяина обходил деревянные павильоны. Он подолгу беседовал с уральскими мастерами-сталеварами, лично взвешивал на руке тяжелые чугунные отливки, расспрашивал тульских оружейников о выделке ствольной стали и с аппетитом отведал ржаного коврижного хлеба, поднесенного вологодскими крестьянами.

- Вот это дело! - Громко, так, чтобы слышали сотни столпившихся вокруг мастеровых, бросил Александр Александрович, проводя ладонью по гладкому лезвию кованого топора. - Зачем нам возить кривое английское железо, когда свое, уральское, крепче? Приказываю Главному артиллерийскому управлению все заказы на шанцевый инструмент для гвардии с сего года размещать исключительно на отечественных заводах!

Толпа мастеровых и купцов взорвалась оглушительным "Ура!", от которого задрожали дощатые крыши павильонов.

Шапки полетели в воздух. Наследника престола несли на руках до самых саней. В народном сознании Александр Александрович окончательно утвердился как символ коренной, богатырской, непоколебимой русской мощи. Цесаревич, который не кланяется загранице и радеет за простого труженика.

Концепция, выстроенная Дианой в тишине Аничкова кабинета, сработала с математической безупречностью.

Конец февраля выдался ветреным и сырым. С Финского залива потянуло ранней оттепелью; снег на мостовых превратился в серую, чавкающую кашу.

В девять часов вечера Диана возвращалась в свои покои после вечернего доклада цесаревне. В ее руках была папка с отчетами земских управ Новгородской губернии, просивших об открытии филиала лечебницы. Усталость наваливалась на плечи свинцовой тяжестью, но это была пьянящая, чистая усталость победителя. Позиции Аничкова двора были неприступны.

Свернув в галерею третьего этажа, Диана вдруг замерла. У дверей ее личного кабинета, прислонившись спиной к темной дубовой панели, стоял Роман Воронецкий. Он был в теплом драповом пальто, держал в руках мокрый цилиндр. Лицо адвоката, осунувшееся от непрерывной работы в судах и разъездов между Петербургом и Москвой, выражало предельную, смертельную тревогу. При звуке ее шагов он вскинул голову, и Диана увидела, как в его темных глазах плеснул неподдельный страх, не за себя, а за нее.

- Роман? - Тихо спросила она, подходя ближе и чувствуя, как внутри всё сжалось в предчувствии беды. - Что случилось? Почему вы здесь в такой час?

Воронецкий молча взял ее за локоть, толкнул дверь кабинета, втолкнул ее внутрь и плотно захлопнул за собой створку, не зажигая верхнего света. В комнате горела лишь одна свеча на столе, бросавшая дрожащие тени на корешки законов. Он подошел вплотную. Его дыхание было прерывистым, от пальто пахло сыростью и холодным дождем оттепели.

- Шувалов начал копать под вас, Аглая. - Сдавленным шепотом произнес он, не выпуская ее руки.

Диана не дрогнула. Ее подбородок чуть приподнялся:

- Я ждала этого. Рано или поздно Третье Отделение должно было заинтересоваться моим скромным происхождением.

- Вы не понимаете! - Роман сжал ее плечи обеими руками, заставив посмотреть себе прямо в глаза. В его пальцах чувствовалась дрожь. - Это не простая проверка благонадежности. Десять дней назад в Тамбовскую губернию по личному секретному приказу Шувалова выехал специальный следователь Третьего отделения. Надворный советник Липранди. Тот самый зверь, который раскрыл кружок петрашевцев. Он допрашивает всех в имении вашего дядюшки и поднял метрические книги собора в Моршанске.

Диана похолодела.

Настоящая Аглая Замятина, та бедная, чахоточная сирота, чье место она заняла по воле случая и тайного сговора, действительно родилась в тамбовской глуши. Но документы... Метрическая запись была подлинной, однако малейшая нестыковка, воспоминание сельских кумушек о том, что Аглая была тихой, безграмотной затворницей, не знавшей трех слов по-французски, и весь карточный домик рассыплется в прах.

- Сколько у нас времени? - спросила она ледяным тоном, заставляя панику отступить.

- Липранди возвращается в Петербург в пятницу. - Отчеканил Воронецкий. - У него с собой папка с материалами дознания. Если там есть хоть малейшая зацепка... Шувалов положит доклад лично на стол государю в субботу утром. Вас арестуют прямо в этих покоях, Аглая. Как самозванку или шпионку.

Они стояли в полумраке кабинета, глядя друг на друга. Между ними снова возникла та самая пропасть смертельной опасности, которая связывала их крепче любых церковных обетов. Роман смотрел на нее с такой отчаянной, безумной нежностью и решимостью, что у Дианы перехватило горло.

- Я не отдам вас им. - Прошептал он, и его пальцы коснулись ее щеки, обжигая холодной от дождя кожей. - Слышите меня? Если Липранди привезет опасные бумаги... я перехвачу курьера на Варшавском вокзале. Я пойду на всё.

Диана накрыла его руку своей теплой ладонью. Ее пальцы переплелись с его пальцами.

- Никакого насилия, Роман. - Твердо, спокойно произнесла она, глядя ему прямо в душу. - Мы обыграли их на бирже. Обыграли в суде. Обыграли на столичных улицах. Мы обыграем их и в канцелярии Третьего отделения.

- Как? - Выдохнул он.

Диана едва заметно улыбнулась той самой дерзкой, опасной улыбкой кризисного гроссмейстера, перед которой рушились любые заговоры:

- На каждого следователя Липранди найдется свой архив, который генерал-адъютант Шувалов мечтает сжечь больше собственной жизни. Завтра утром вы пойдете к генералу Лорис-Меликову. Пришло время вынимать главные козыри.