Полутемная меблированная квартира у Симеоновского моста, горький дух крепкого кофе и табака, морозный ветер, свистевший в вентиляционной душнике, и руки Воронецкого.
Диана невольно прижала ладонь к основанию горла. Она почти физически ощущала, как его горячие, сухие пальцы коснулись мелких перламутровых пуговиц на вороте ее шерстяного платья. Вспомнила тот едва слышный щелчок, с которым поддалась первая петля, и волну острого темного жара, ударившую в виски. В ту секунду в ней дрогнуло всё. Рациональный ум двадцатого века, привыкший просчитывать дивиденды и риски на три квартала вперед, на долю мгновения отключился, уступив место живому, оголодавшему по искренней страсти женскому телу. Еще миг, и железная дисциплина рассыпалась бы прахом.
Но она смогла, перехватила его руку у самого расстегнутого ворота. Она нашла в себе силы посмотреть в его потемневшие от вожделения зрачки и произнести эти слова"не здесь и не так, Роман".
Диана медленно села на постели, спустив босые ступни на мягкий медвежий ковер.
"Слабость". - Сухо и беспощадно поставила она внутренний диагноз, приглаживая выбившиеся из ночной косы темные пряди. - "Минутная, непростительная физиологическая слабость. Если ты позволишь себе превратиться в трофей романтичного адвоката, вся конструкция рухнет. В девятнадцатом веке женщина, потерявшая хладнокровие в чужой холостяцкой спальне, теряет право на шахматную доску. Никаких поблажек. Никаких тайных свиданий на задворках Литейной части. Только законный, нерушимый статус, перед которым склонит голову весь этот заносчивый город".
Она встала, накинула на плечи утренний капот из плотной ткани, подошла к умывальному столику и плеснула в лицо ледяной водой из фарфорового кувшина. Холод обжег кожу, смывая остатки вчерашней лихорадки.
Через полчаса, туго затянутая горничной в корсет и облаченная в строгое платье из темно-синего сукна с узким батистовым воротничком, Диана спускалась по винтовой лестнице бельэтажа. Время сантиментов вышло. Наступал 1867 год. Год большой зимней кампании Аничкова двора.
В Малом кабинете великой княгини Марии Федоровны уже горели все восковые свечи. Сама Минни сидела перед раскрытым бюро красного дерева, нервно постукивая золотым карандашом по пергаментному листу. На цесаревне было закрытое утреннее платье из серебристо-серого лионского поплина, отороченное беличьим мехом по рукавам. Она заметно волновалась: на бледных щеках играл яркий девичий румянец, а темные живые глаза непрестанно обращались к стоящему у окна супругу.
Цесаревич Александр Александрович стоял у высокого окна, выходившего в сад к Фонтанке. За ночь мороз перевалил за двадцать пять градусов; часовые Павловского полка у чугунных ворот кутались в овчинные тулупы поверх форменных шинелей. Великий князь был в темно-зеленом сюртуке лейб-гвардии Семеновского полка, на котором тускло поблескивали золоченые пуговицы с двуглавым орлом. На его широком, гладко выбритом лице блуждала непривычно открытая, почти мальчишеская улыбка.
- Аглая Платоновна! - Воскликнул цесаревич своим низким басом, едва Диана переступила порог и присела в глубоком придворном реверансе. - Проходите, проходите скорее! Вы читали утренние донесения из Сената?
- Читала, Ваше Императорское Высочество. - Ответила Диана, выпрямляясь и подходя к столу с папкой под мышкой. Военный министр Милютин лично распорядился вернуть поручику Захарову полковые эполеты и представить к очередному чину штабс-капитана. А граф Протасов вчера вечером подал прошение об отставке от должности командира бригады по болезни. Уезжает в тульскую вотчину.
- Убирается восвояси. - С глубоким удовлетворением крякнул цесаревич, потирая широкие ладони. - Поделом вору! Отец утром на докладе только бровью повел, но перечить не стал. Армия знает, кто вступился за честного офицера. Семеновцы вчера в казармах пили за здоровье Минни до полуночи. Лорис-Меликов прислал записку: Воронецкий провел прения как настоящий лев.
Минни поднялась навстречу Диане, сжав ее пальцы своими теплыми, узкими ручками:
- Аглая, это чудо... Но теперь граф Шувалов в бешенстве. Княгиня Куракина за утренним чаем с таким ядом выспрашивала меня о вашем тамбовском дядюшке, что у меня кусок круассана застрял в горле. Они ищут повод отомстить. Они не простят нам поражения своего любимца Протасова.
- Пусть ищут, Ваше Высочество. - Диана мягко высвободила руки и разложила на бюро три аккуратно исписанных листа. - Граф Шувалов шеф жандармов, но даже он не всесилен против общественного мнения. Если мы закроемся во дворце и станем ждать их контрудара, нас постепенно задушат доносами и светской изоляцией. Мы должны сами перейти в наступление. Навязать столице повестку, перед которой Третье Отделение окажется бессильным.
Александр Александрович отошел от окна, тяжело оперся кулаками о край бюро и навис над столом:
- Какую еще повестку, Замятина? Опять статьи у Каткова?
- Нет, Ваше Высочество. Газеты сделали свое дело, теперь нужен живой, зримый образ, - Диана указала кончиком костяного ножа на первый лист. - В Петербурге свирепствует тифозная горячка и коклюш. В лачугах на Васильевском острове и на Выборгской стороне рабочие семьи мерзнут без дров. Старый двор в Зимнем жертвует копейки через канцелярию светлейшей княгини, не выходя из зеркальных зал. А мы откроем первую в империи образцовую бесплатную лечебницу для детей неимущих сословий под личным покровительством Ее Императорского Высочества великой княгини Марии Федоровны.
Минни вскинула голову, ее глаза вспыхнули живым восторгом:
- Лечебницу? Для простых детей? Настоящую, с докторами и чистыми палатами?
- Именно так, мадам. - Кивнула Диана. - И не просто лечебницу. Мы привлекаем передовых земских врачей. Открываем при ней школу сестер милосердия и раздаточный пункт казенного горячего супа и дров для матерей-одиночек.
- А деньги? - Нахмурился цесаревич с присущей ему хозяйственной основательностью. - Казна на такое ассигнований не даст. Рейтерн спит и видит, как урезать содержание Аничкова двора.
- Казна нам не нужна, Ваше Высочество. - Возразила Диана, открывая синюю папку с купеческими адресами. - Деньги уже лежат в канцелярии, под сукном у чиновников гофмаршальской части. Когда в "Московских ведомостях" напечатали ваш отпор концессионерам, московское и петербургское купечество прислало на имя государя цесаревича благодарственные адреса. Староверы Хлудовы и лесопромышленник Громов подписным листом собрали сорок тысяч рублей на богоугодные дела в честь бракосочетания Их Высочеств.
Александр Александрович удивленно вскинул брови:
- Сорок тысяч? Отчего мне не доложили?
- Княгиня Куракина сочла неприличным утруждать цесаревну "мужицкими копейками" и распорядилась сдать суммы в общий приказ общественного призрения, где они разошлись бы по чиновничьим наградным. - Спокойно ответила Диана. - Но если Ее Высочество лично объявит, что эти купеческие деньги пойдут на детскую лечебницу на Пряжке, и пожалует жертвователям высочайший прием... купцы утроят подписку. Для старообрядца доброе слово будущей государыни ценнее золота: это знак, что их перестанут теснить полицейскими ревизиями.
Александр Александрович медленно выпрямился, посмотрел на жену, затем на Диану, и в его глазах блеснуло искреннее уважение.
- Купеческие деньги на доброе дело. - Протянул он. - И никакой зависимости от министерских бюрократов. Это умно, Замятина.
- Но это лишь половина зимней кампании. - Продолжала Диана, переворачивая лист. - Вторая половина касается вас, государь цесаревич. В феврале на Мытнинской площади открывается первая Всероссийская кустарно-промышленная выставка. Все министры отца советуют вам пренебречь этим "базарным сборищем" и уехать на парадные маневры в Гатчину. Я умоляю вас поступить наоборот.
Цесаревич прищурился:
- Поехать на кустарную выставку? К тульским замочникам и уральским кузнецам?
