- Роман Воронецкий. Он взял на себя защиту поручика. Но ему нужны не просто бумаги, Ваше Высочество. Ему нужно негласное одобрение вашего имени. Чтобы судьи понимали: за спиной Захарова стоит не бунт, а честь русского воинства.

Александр Александрович помолчал с полминуты. Затем снял с пальца массивный золотой перстень с личным вензелем и гербом цесаревича:

- Передайте Воронецкому. Пусть наденет на процесс. Если сенаторы и генералы в коллегии попытаются заткнуть ему рот, пусть покажет этот перстень председателю суда и скажет, что честь семеновского мундира цесаревич защитит лично перед государем. Спасите парня, Аглая.

- Слушаю, Ваше Высочество. - Диана приняла тяжелый золотой перстень, ощутив холод благородного металла на ладони.

Вечером того же дня мороз в Петербурге усилился до двадцати градусов. Газовые фонари на набережных горели мутным, желтым светом, окруженные радужными морозными венцами.

Тайная встреча была назначена не во дворце. Дворцовые коридоры кишели глазами и ушами сыскной полиции. Локацией служила скромная меблированная квартира на четвертом этаже доходного дома у Симеоновского моста, которую Воронецкий держал для конфиденциальных бесед с доверенными доверителями.

Диана прибыла в простом наемном извозчичьем экипаже, укутавшись в глухую темную суконную шинель с бобровым воротником и плотную вуаль, скрывавшую лицо. Поднявшись по крутой, пропахшей кошками и жареным луком черной лестнице, она трижды постучала в дубовую дверь. Засов немедленно отодвинулся.

Воронецкий стоял на пороге в расстегнутом домашнем сюртуке без галстука. В полумраке прихожей его глаза блеснули тревожным, лихорадочным светом. Он молча схватил ее за руку в перчатке, втянул в тепло прихожей и наглухо задвинул железный засов.

- Вы пришли. - Выдохнул он, и в его голосе Диана услышала неподдельную, сдавленную нежность. - Я боялся, что филеры Шувалова перехватят записку.

- Меня не так просто перехватить, Роман. - Диана сбросила шинель на деревянную вешалку, сняла шляпку с вуалью и поправила выбившиеся пряди темных волос.

Она огляделась. Квартира адвоката дышала холостяцким рабочим уютом. Ряды дубовых полок, заставленных томами "Свода законов Российской империи", кипы судебных дел в синих обложках, письменный стол с зеленой лампой, на котором высилась стопка исписанных листов, и простая железная кровать за холщовой ширмой. В воздухе стоял густой, уютный запах крепкого кофе, трубочного дыма и сухой бумажной пыли.

Роман не отходил от нее ни на шаг. Он стоял так близко, что Диана ощущала тепло, исходившее от его тела после долгой работы у печи. Его взгляд медленно скользнул по ее строгому темно-серому шерстяному платью, остановившись на бледной, тонкой шее, едва прикрытой узким воротничком.

- Вы замерзли. - Негромко произнес он.

Не дожидаясь ответа, он взял ее озябшие ладони в свои широкие, горячие руки и поднес к губам. Его дыхание согревало тонкую кожу ее пальцев, а губы коснулись костяшек с той осторожной, почти благоговейной лаской, от которой у Дианы сладко защемило сердце.

- Роман, мы здесь не для этого. - Тихо произнесла она, хотя сил отнять руки у нее не было.

- Для этого, Аглая. - Отозвался он, не разжимая ладоней и глядя ей прямо в глаза. - Каждый раз, когда я вижу вас среди этих придворных манекенов, я схожу с ума. Вы говорите о законах, о цесаревиче, о министерствах... но я вижу женщину. Единственную женщину, ради которой готов сжечь все эти проклятые судебные тома.

Он шагнул вперед, сокращая последнее расстояние. Его рука оторвалась от ее ладоней, скользнула вверх по сукну ее рукава, коснулась плеча и легла на шею сзади, пальцами зарываясь в шелковистые волосы у основания прически.

Диана замерла. Внутренний прагматичный барьер рушился, точно карточный домик под напором балтийского шквала. Она чувствовала тяжелое биение его сердца под тонкой сорочкой, видела крошечный шрам у его левого виска, ощущала исходящий от него жар.

- Скажите, что я вам безразличен. - Прошептал Воронецкий, наклоняясь к ее лицу так близко, что его губы почти касались ее губ. - Скажите, что для вас это только шахматная партия... и я отпущу вас сию же секунду.

Диана посмотрела на его четко очерченные и сухие от волнения губы. Она могла солгать. Могла вернуть холодную маску кризисного стратега. Но перед лицом этого мужчины, готового идти ради нее на плаху, ложь казалась мелочной и недостойной.

- Вы не безразличны мне, Роман. - Выдохнула она, не опуская взгляда. - Никогда не были безразличны.

У Воронецкого вырвался глухой стон. Его рука на ее затылке властно сжалась, притягивая ее к себе, и он поцеловал ее. Это не было робким светским поцелуем. Губы Романа, требовательные и горячие, накрыли ее губы, заставив Диану забыть о дыхании. Ее пальцы машинально впились в плотное сукно его сюртука, сминая ткань на широких плечах. По телу прокатилась волна ослепительного, обжигающего жара, растопившая весь декабрьский холод. Корсет сжался на ребрах, дыхание смешалось, а мир сузился до этой полутемной комнаты, запаха табака и неистовой силы его рук, обхвативших ее за талию и прижавших к своей груди так крепко, словно он боялся, что она растворится в петербургском тумане.

Поцелуй длился целую вечность. Или несколько секунд, разорвавших время в клочья. Когда Роман медленно, с тяжелым хриплым вздохом оторвался от ее губ, его лоб прижался к ее лбу. Его глаза горели темным, торжествующим огнем, а грудь вздымалась, как у загнанного коня:

- Теперь вы от меня не уйдете, Аглая... Ни в какой Аничков дворец.

Диана перевела дыхание, чувствуя, как пылают ее щеки и губы, тронутые влажным жаром его поцелуя. Ее рука медленно опустилась с его плеча на его грудь, ощущая бешеный ритм пульса. Но холодный разум, закаленный годами выживания, уже возвращал контроль.

- Мы поговорим об этом завтра вечером, Роман. - Ее голос дрожал, но в нем снова звенела твердая сталь. - Когда поручик Захаров будет на свободе.

Она отстранилась на полшага, достала из внутреннего кармана платья плотный конверт и тяжелый золотой перстень:

- Вот подлинные ведомости Нижегородской ярмарки с личной росписью секретаря генерал-майора Протасова. А это перстень цесаревича.

Воронецкий посмотрел на перстень, лежавший на ее бледной ладони, и его лицо мгновенно стало предельно собранным, жестким лицом судебного бойца. Он принял реликвию, взвесив ее на пальце:

- Александр Александрович пошел на это?

- Он не оставит своего офицера. - Отчеканила Диана. - Позиция защиты должна строиться не на оправдании Захарова. Вы должны пойти в атаку. Захаров не нарушал субординацию. Он исполнял 112-ю статью того же Воинского устава, обязывающую офицера пресекать казнокрадство в военное время. Обвинителем должен стать не Протасов, а вы.

Роман сжал кулак с перстнем, и на его губах появилась хищная, опасная улыбка:

- Я раздавлю их, Аглая. Завтра весь судебный корпус Сената запомнит этот день.

На следующее утро, в десять часов, в зале Военно-окружного суда на Литейном проспекте яблоку негде было упасть. Публика заполнила все галереи. Здесь были офицеры гвардейских полков в расстегнутых шинелях, судебные репортеры "Голоса" и "Санкт-Петербургских ведомостей", чиновники военного министерства и праздные светские щеголи.

На скамье подсудимых сидел поручик Захаров, худой, с бледным породистым лицом, в потертом, лишенном эполет семеновском мундире. Он сидел прямо, глядя перед собой с тем гордым, отрешенным спокойствием человека, который знает, что его судьба решена в высших кабинетах, и готов принять ссылку без унизительных мольб.

На судейском возвышении под золоченым двуглавым орлом восседали пятеро судей. Седые генерал-лейтенанты николаевской закалки с тяжелыми золотыми аксельбантами и мрачными лицами. Председательствовал сенатор граф Веймарн, старый служака, известный своей слепой преданностью дисциплине.

Военный прокурор, полковник князь Оболенский, заканчивал свою обвинительную речь. Его голос, монотонный и скрипучий, разносился под лепными сводами зала: