Лицо Воронецкого дрогнуло. На мгновение в его взгляде мелькнуло почти благоговейное изумление перед этой женщиной, которая не пряталась за девичий испуг и не играла в светское ханжество. Не говоря ни слова, он медленно, не сводя с нее горящих глаз, поднес ее руку к своим губам. Но поцеловал не ткань перчатки и не тыльную сторону ладони. Его губы прижались к тонкой, обнаженной полоске кожи на внутренней стороне запястья, прямо туда, где лихорадочно пульсировала голубая жилка. Прикосновение его горячих, сухих губ отозвалось во всем теле Дианы обжигающей волной сладостного, пугающего жара. Она едва сдержала тихий вздох, чувствуя, как слабеют колени.

- До рассвета телеграмма уйдет в Москву. - Глухо произнес Воронецкий, отнимая губы от ее руки, но все еще удерживая ее пальцы. - А пакет для Бельгии будет у проводника варшавского экспресса. Но помните, Аглая: когда этот шторм утихнет... мы вернемся к этому разговору. И тогда никакой Аничков дворец вас от меня не спрячет.

Он резко разжал пальцы, схватил со стола подготовленные бумаги, на ходу накинул суконный фрак и пальто, сбил цилиндр на затылок и бесшумно, словно тень, растворился в темном проеме коридора.

Диана осталась одна. Несколько минут она сидела неподвижно, глядя на закрытую дверь и прижимая онемевшее, горящее запястье к губам. Сердце билось тяжело и неровно. Впервые за все время после необъяснимого перемещения в эту чужую эпоху она почувствовала себя не сторонним наблюдателем за чужой историей, а живой, уязвимой женщиной, чья судьба завязалась в неразрывный узел с человеком этого века. Но времени для сантиментов не оставалось. Смахнув наваждение, Диана придвинула к себе черновую тетрадь и принялась за составление утренней докладной записки для великого князя.

В пятницу утром в читальном зале петербургского Дворянского собрания и за столиками знаменитой кондитерской Вольфа и Беранже на углу Невского и Мойки стоял гул, заглушавший звон серебряной посуды и шум экипажей за окнами. Свежий номер "Московских ведомостей", доставленный утренним николаевским поездом, рвали из рук.

Статья Михаила Каткова произвела эффект разорвавшейся бомбы крупного калибра. Публикация точных цифр растрат по Ковенской дороге, прямое указание на швейцарские и амстердамские тайные депозиты концессионеров и твердое, выраженное без обиняков решение наследника престола положить конец грабежу казны вызвали среди купечества и промышленников бурю ликования. Старые купцы в гостинодворских лавках истово крестились на купола Казанского собора, повторяя "слава Богу, дождались! Будет на Руси хозяин! Наш, русский богатырь порядок наведет!".

А в половине первого пополудни на столичный телеграф поступила срочная депеша из Лондона. Номер "The Times" с пасквилем действительно вышел в свет. Но эффект от него оказался прямо противоположным тому, на который рассчитывали заговорщики. Европейские банкиры во Франкфурте, Амстердаме и Париже, уже державшие в руках брюссельский бюллетень с росписью удельных гарантий и московскую статью об аресте счетов Штейнгеля, сочли британскую публикацию запоздалой и нечистоплотной попыткой лондонских маклеров сыграть на понижение. Вместо ожидаемой паники русские пятипроцентные облигации не упали ни на пункт. К закрытию дневных торгов на Берлинской бирже они даже прибавили четверть процента. Англо-немецкий синдикат, игравший на понижение курса, понес колоссальные убытки, исчислявшиеся миллионами гульденов и фунтов стерлингов.

В два часа пополудни в Малом кабинете Аничкова дворца царила торжественная, строгая тишина.

Великий князь Александр Александрович стоял у высокого окна, выходившего на Фонтанку, заложив руки за спину. Перед ним на столе лежали развернутые номера "Московских ведомостей" и синяя телеграфная лента из Лондона. Рядом в глубоком бархатном кресле сидела великая княгиня Мария Федоровна. Ее маленькие ручки покоились на коленях, а в темных глазах сияла искренняя, ничем не омраченная гордость.

Перед великокняжеской четой стояли двое: Диана, затянутая в строгое форменное платье, с безупречно уложенными волосами и ледяным спокойствием на лице, и Роман Воронецкий, бледный после бессонной ночи, с темными кругами под глазами, но подтянутый и собранный. Цесаревич медленно повернулся к ним. Его тяжелый, проницательный взгляд свинцовой тяжестью скользнул по фигуре адвоката, а затем остановился на Диане.

- Государь вызывал меня в Зимний час назад. - Густым басом произнес Александр Александрович. - Рейтерн явился во дворец сам не свой, подавал прошение об отставке. Отец бумагу не принял, но Штейнгеля от концессий отстранил немедленно. Ревизию всех железнодорожных смет передали военной комиссии.

Великий князь шагнул к Воронецкому, протянул свою тяжелую, широкую ладонь и с солдатской прямотой стиснул руку молодого юриста:

- Лорис-Меликов может гордиться своим воспитанником. Сработали чисто, дерзко, по-русски. С сего дня вы состоите особым юрисконсультом при канцелярии Аничкова двора. Все дела по земельным спорам и казенным поставкам пойдут через ваши руки. Патент я подпишу сегодня же.

- Служу престолу и закону, Ваше Императорское Высочество. - Воронецкий сдержанно наклонил голову.

Цесаревич повернулся к Диане. Суровое выражение его лица смягчилось, а под светлыми усами промелькнула улыбка:

- А вам, Аглая Платоновна... я обязан больше, чем словами можно выразить. Вы спасли честь этого дома и показали всей России, что в Аничковом сидят не праздные нахлебники, а люди дела. Минни рассказала мне, как вы вели эту операцию. Отныне этот кабинет ваша полная власть. Ни одна бумага по делам Ее Высочества не выходит в свет без вашей визы.

Мария Федоровна поднялась со своего места, подошла к Диане и, вопреки строгому дворцовому регламенту, взяла ее за руку своими теплыми, узкими ладонями:

- Спасибо, милая Аглая. - Прошептала цесаревна по-французски с искренней теплотой. - Вы подарили нам победу.

- Мы лишь защитили то, что принадлежит вам по праву, Ваше Высочество. - Ответила Диана, опускаясь в безукоризненном реверансе.

Когда они вышли из приемной в пустынную анфиладу бельэтажа, Воронецкий мягко придержал Диану за локоть у высокого мраморного подоконника. В коридоре не было ни души. Сквозь тучи на мгновение пробился холодный луч осеннего солнца, озарив золоченые рамы портретов и строгие черты ее лица. Роман смотрел на нее в упор, не скрывая торжествующего, жадного огня в глазах:

- Первый раунд остался за нами, госпожа тайный советник Их Императорских Всочеств. Но вы помните наш ночной уговор?

Диана медленно высвободила руку, но на секунду задержала кончики своих пальцев на темном сукне его рукава. В ее взгляде вспыхнула ответная, глубоко скрытая от посторонних глаз искра:

- Я ничего не забываю, Роман. Готовьтесь к следующей схватке. Шувалов не простит нам этого триумфа.

Они обменялись долгим, безмолвным взглядом двух сильных, опасных людей, чей тайный союз был скреплен теперь не только общей опасностью, но и первой каплей разделенной страсти.

Глава 10. Дело поручика Захарова.

Декабрь 1866 года заковал столицу в глухой, трескучий лед. Мойка и Фонтанка превратились в заснеженные проезжие тракты, по которым с глухим скрипом полозьев тянулись обозы с сеном и дровами. Петербург дышал дымом поленьев, сажей и морозным туманом, стекавшим с Финского залива. В Аничковом дворце этот мороз ощущался лишь тонким звоном оконных рам да сухим теплом изразцовых печей

Утренний прием у великой княгини Марии Федоровны завершился к полудню. Статс-дамы во главе со светлейшей княгиней Куракиной откланялись, шурша тяжелыми шелковыми робами, а Екатерина Воронцова, бросив в сторону Замятиной очередной ледяной взгляд, поспешила в дежурную комнату поправлять прическу перед выездом в свет.

Диана осталась в Малом кабинете одна. На ее столе лежала папка темно-синего сафьяна с серебряным великокняжеским тиснением. Три недели, прошедшие после разгрома лондонской аферы барона Штейнгеля, превратили кабинет фрейлины Замятиной в настоящий командный пункт. Через ее руки проходили не только прошения о призрении бедных и ходатайства земских училищ. К ней начали стекаться закрытые записки, адресованные лично наследнику престола.