- Но они бьют в самую уязвимую точку! - Воронецкий резко выпрямился, заходил по комнате, глухо стуча сапогами по паркету. - В казначействе дыра почти в сорок миллионов рублей. Государственный банк истощен выкупными операциями по крестьянской реформе шестьдесят первого года. Старик Рейтерн латает бюджет заемными письмами в Берлине под грабительские проценты. Если лондонская "The Times" напечатает эти выписки в субботнем финансовом обозрении, маклеры на Сити выбросят русские фонды на открытый торг. Вслед за Лондоном дрогнет Франкфурт-на-Майне. К понедельнику кредитный рубль на европейских рынках рухнет на треть!

- Он не рухнет, - Диана медленно поднялась с кресла, подошла к голландской печи и оперлась ладонью о теплый глазурованный изразец. - Потому что мы не позволим им вести эту партию первым номером.

Воронецкий остановился у книжного шкафа. В полумраке его глаза блеснули колючим, нетерпеливым светом:

- И как вы намерены им помешать? Отправить официальную ноту от Министерства иностранных дел? Барон Бруннов в нашем лондонском посольстве будет четверо суток согласовывать каждое слово с канцлером Горчаковым. А пока старики в Зимнем будут шлифовать дипломатический слог, статья обойдет все телеграфные агентства от Парижа до Вены.

- Опровержение от посольства это худшее, что можно придумать, — Диана повернулась к нему, скрестив руки на груди. - В публичном поле тот, кто оправдывается, уже проиграл. Если русское правительство начнет доказывать европейским купцам, что барон Штейнгель украл меньше, чем пишет "The Times", а казна пуста лишь наполовину, весь мир сделает единственный вывод. В Петербурге паника, дела плохи, пора избавляться от русских бумаг. Оправдания лишь раздувают пожар.

Она подошла к столу, остановившись в полушаге от Романа. Их разделяли лишь разложенные бухгалтерские ведомости. Диана чувствовала тяжелое, жаркое дыхание мужчины, терпкий запах дорогого трубочного табака "Латтакия" и морозного ночного воздуха, который все еще хранила ткань его жилета.

- Мы не станем защищать барона Штейнгеля и его бездарные концессии. - Негромко произнесла она, глядя Воронецкому прямо в зрачки. - Мы сами нанесем удар по этой шайке. И сделаем это громко, публично и беспощадно. От имени молодого цесаревича.

Роман замер. На его скулах заиграли желваки:

- Вы хотите, чтобы Александр Александрович открыто выступил против концессионеров, которых утвердил его собственный отец? Государь не потерпит бунта в собственной семье! Для Александра Николаевича железные дороги это вопрос престижа перед Европой.

- Государю не придется никого наказывать. - Диана взяла чистое стальное перо, быстро обмакнула его в темно-синие чернила и придвинула к себе лист плотной веленевой бумаги. - Мы не втягиваем наследника в придворную склоку. Завтра утром в Москве, в газете "Московские ведомости" у Михаила Никифоровича Каткова, должна выйти передовица. Не официальное коммюнике, а статья ведущего экономического публициста. Заголовок должен быть "Очищение русских путей сообщения от заемного балласта". В тексте открыто, жестко, со всеми этими выписками сообщается, что Особая ревизионная комиссия под негласным наблюдением цесаревича уже две недели вскрывает злоупотребления иностранных подрядчиков. И главный вывод: Россия не банкрот, Россия избавляется от спекулянтов, чтобы передать казенные заказы на рельсы отечественным заводам, скажем, Демидовым и Путилову.

Воронецкий склонился над столом, вчитываясь в быстрые, ровные строки, которые Диана набрасывала на бумаге. Его плечо почти касалось ее плеча. В мерцающем свете свечи он видел, как вздрагивают ее темные ресницы, как напряжена тонкая шея. На лице адвоката проступило выражение ошеломленного, жадного понимания:

- Вы перехватываете повестку... и выворачиваете их удар наизнанку!

- Именно. - Диана отложила перо, подняв на него спокойный, расчетливый взгляд. - Когда в субботу выйдет "The Times" со своими украденными ведомостями, это будет выглядеть не как сенсационное разоблачение краха империи, а как запоздалая и нечистоплотная истерика британских биржевых дельцов, которых молодой русский наследник поймал за руку и лишил жирного куска. В глазах европейского читателя мы предстанем не разоренными просителями, а сильным, строгим государством, наводящим порядок в собственном доме.

- А биржи? - Быстро спросил Роман. - Берлинские и амстердамские банкиры поверят одной только статье в московской газете?

- Для биржи у нас готов второй ход, - Диана достала из зеленой папки узкий запечатанный конверт. - Через бельгийского курьера, который отходит с Варшавского вокзала утренним почтовым поездом, мы отправляем закрытый балансовый реестр Удельного ведомства. Мы показываем европейским кредиторам, что обеспечение будущих займов гарантировано не бумажными обещаниями Штейнгеля, а реальными удельными лесами и приисками дома Романовых. Франкфурт не станет сбрасывать облигации, если увидит за ними земельное золото. Но статья Каткова должна лечь под печатный пресс в Москве не позднее четырех часов утра. Иначе Лондон опередит нас.

Воронецкий бросил быстрый взгляд на напольные часы. Стрелки неумолимо приближались к двум часам ночи.

- Главный телеграфный узел на Почтамтской улице находится под негласным надзором чинов Третьего отделения. - Медленно проговорил он. - Ночной дежурный цензор статский советник Муравьев, человек графа Шувалова. Если текст с прямыми обвинениями в адрес концессионеров ляжет ему на стол без высочайшей резолюции, он задержит передачу шифровки до утреннего доклада шефу жандармов. А Шувалов похоронит ее в сукне, чтобы не раздражать государя.

- Поэтому текст передадите вы лично, Роман. - Диана сложила исписанный лист вчетверо и вложила его прямо в раскрытую, мозолистую ладонь Воронецкого.

Их пальцы соприкоснулись.

Это было не просто служебное касание двух заговорщиков. Роман мгновенно сжал ее тонкую кисть в своей широкой, горячей ладони. Его пальцы переплелись с ее пальцами с такой властной, требовательной силой, что у Дианы перехватило дыхание.

- Вы толкаете меня на прямое преступление против цензурного устава, Аглая. - Прошептал он, не разжимая руки и делая медленный, вкрадчивый шаг вокруг угла стола. - Если меня опознают на Почтамтской, если Муравьев поднимет караул... завтра меня лишат адвокатского звания, вычеркнут из списков сословия и под конвоем отправят в вологодскую ссылку.

- Вас не опознают. - Ее голос прозвучал сдержанно, но в нем прорезалась предательская глубина. - На вас служебный дорожный лист за подписью генерала Лорис-Меликова. Дежурный чиновник не посмеет спорить с канцелярией кавказского наместника.

- К черту Лорис-Меликова. - Хрипло выдохнул Воронецкий.

Он подошел вплотную к ее креслу, заставив Диану откинуться назад. Его свободная рука легла на кожаную спинку кресла у самого ее плеча, нависая над ней всей своей сильной, широкоплечей фигурой. В полумраке кабинета его темные глаза горели опасным огнем, в котором не осталось и следа от лощеного петербургского стряпчего.

- Скажите мне правду, Замятина. - Его голос понизился до едва слышного, вибрирующего шепота, обжигавшего ее щеку. - Ради чего я иду на плаху? Ради амбиций цесаревича? Ради датской принцессы, которая боится лишний раз взглянуть на свекра? Или ради вас?

Воздух в комнате словно сгустился, превратившись в натянутую до звона струну. Диана чувствовала, как под сукном платья колотится ее сердце, тяжело, глухо, разрушая все защитные барьеры прагматичного ума XXI века. Она видела каждую черточку его породистого, упрямого лица и как тяжело вздымается его грудь под тонким полотном сорочки. Она могла бы оборвать его, напомнить о сословных приличиях, о страже у дверей, о своем новом статусе секретаря. Но вместо этого ее пальцы внутри его ладони чуть дрогнули и сжались в ответ, принимая его дерзкий вызов:

- Вы идете туда ради того, чтобы у этой империи остался шанс не разбиться о собственную ложь, Роман. И ради меня. Вы сами прекрасно это знаете.