- Если вы сделаете это сейчас, Воронецкий. - Тихо, с обжигающей шелковистой силой произнесла она, глядя ему прямо в глаза. - Вы потеряете право входить в эту комнату навсегда. Я не стану вашей тайной содержанкой на задворках Литейного проспекта и не стану трофеем, которым вы потешите свое самолюбие перед товарищами по адвокатуре.
Роман замер. Его грудь тяжело вздымалась. Пальцы на ее подбородке дрогнули, сжались чуть сильнее, словно он боролся с непреодолимым искушением наплевать на ее слова, взять ее силой прямо здесь, на этом дубовом столе, среди чернильниц и манифестов. Но в ее глазах он увидел не страх а равного противника. Женщину, чья воля была прочнее крупповской стали. Роман медленно, с тяжелым хриплым вздохом разжал пальцы. Его рука опустилась. Он отступил на два шага назад, тяжело опираясь на край стола и проводя ладонью по мокрым волосам, пытаясь совладать с бешеным стуком сердца.
- Черт бы побрал ваш тамбовский монастырь. - Выругался он, криво усмехнувшись уголком рта, хотя глаза его все еще пылали темным огнем. - Вы жестокая женщина, Аглая Платоновна. Невероятно жестокая.
- Я практичная женщина, Роман Александрович. - Диана медленно поправила воротничок, хотя пальцы ее едва заметно дрожали от пережитого нервного шока. - А теперь говорите, с чем вас прислал Лорис-Меликов. Михаил Тариэлович не стал бы рисковать вашей головой ради пустых визитов.
Воронецкий выпрямился. Наваждение спало, сменившись холодной деловой сосредоточенностью опытного юриста. Он сунул руку во внутренний карман пальто и достал плотный конверт без подписи, запечатанный черным сургучом без герба:
- Генерал просил передать это лично вам в руки. Без свидетелей.
Диана взяла конверт, взвесила его на ладони:
- Что внутри?
- Донесение из Лондона. От доверенных людей нашего торгового представительства, - Лицо Романа стало предельно серьезным. - В конце недели в "The Times" выйдет обширное финансовое обозрение. Не просто досужая лондонская сплетня, а расчетливый, заказной удар. Там намерены напечатать закрытые выписки из книг Главного общества железных дорог и тайных субсидий нашим концессионерам. Автор берется доказать бирже, будто русская казна стоит на грани банкротства, реформы царя мыльный пузырь, а датский брак наследника судорожная попытка прикрыть долги перед прусской военной угрозой.
Диана похолодела:
- Источник утечки?
- Окружение министра финансов Рейтерна и англо-немецкий синдикат банкиров. - Отчеканил Воронецкий. - Они хотят обвалить русские кредитные билеты на Берлинской бирже и заставить государя отдать концессии британским компаниям на кабальных условиях. Если статья выйдет, кредиты для Аничкова двора будут закрыты. Цесаревич не сможет сделать ни единого шага без разрешения Зимнего дворца.
Диана медленно сломала черный сургуч, развернула лист и пробежала глазами цифры и фамилии. Ее пальцы перестали дрожать. Внутренний кризис-менеджер проснулся окончательно, сменив смятение перед мужской страстью на ледяной азарт гроссмейстера перед решающей партией.
- Сколько у нас времени? - Спросила она.
- Четыре дня. Курьер с гранками статьи уже на пути из Берлина в Лондон.
Диана подняла глаза на Романа. В ее взгляде вспыхнула та самая нечеловеческая уверенность, перед которой отступали любые препятствия:
- Четыре дня... Этого более чем достаточно.
Она встала из-за стола, подошла к книжному шкафу и достала чистую папку с тисненой надписью: "Дела печати".
- Передайте генералу Лорис-Меликову, что ответ будет готов к завтрашнему утру. Мы не станем оправдываться в Лондоне а ударим отсюда, из Санкт-Петербурга.
Воронецкий смотрел на нее с нескрываемым восторгом. Он взял свой цилиндр и перчатки, шагнул к дверям, но на самом пороге обернулся. Его темные глаза вновь скользнули по ее фигуре:
- Вы удивительное создание, Аглая. Но помните, я не отступлюсь. Вы можете прятаться за титулом секретаря и царскими манифестами сколько угодно. Однажды вы снимете этот корсет. И тогда мы поговорим без свидетелей и без политики.
Он коснулся полей цилиндра двумя пальцами и бесшумно выскользнул за дверь, растворившись в полумраке длинного коридора. Диана осталась одна. Она подошла к окну, прижала пылающий лоб к холодному стеклу. Внизу, в темноте заснеженного сада Аничкова дворца, тускло мерцали газовые фонари на Фонтанке. Сердце под сукном платья колотилось тяжело и глухо. Прикосновение его пальцев к ее коже все еще жгло ее висок невидимым огнем. Но времени на слабость не оставалось.
Диана вернулась к столу, обмакнула перо в чернила и вывела на первом листе заголовок первой операции своего теневого штаба:
----------------------------------------------------------------------------------------
Глава 9. Лондонский гамбит.
Свечи в массивном бронзовом канделябре оплыли тяжелыми, неровными наплывами, похожими на сталактиты заброшенной соляной копи. В угловом кабинете третьего этажа Аничкова дворца напольные часы красного дерева с глухим, рокочущим боем пробили половину второго ночи. За высокими сводчатыми окнами морозный ноябрьский ветер с Фонтанки с остервенением швырял в стекла колючую ледяную крупу. В чугунной печи-голландке гудели сухие березовые поленья, выбрасывая в полумрак комнаты волны тяжелого, сухого тепла, от которого воздух казался густым и душным.
На дубовом письменном столе, затянутом вытертым зеленым сукном, царил тревожный хаос. Листы тонкой почтовой бумаги из Лондона с пометками русского торгового представительства лежали вперемешку с синими казенными ведомостями Главного общества российских железных дорог, балансовыми росписями Министерства финансов и свежими оттисками столичных типографий. В углу стола остывал медный подстаканник с темной заваркой, источавший горьковатый дух перестоявшего цейлонского чая.
Диана сидела, откинувшись на высокую спинку кресла. Ее пальцы были испачканы типографской сажей, чернилами и мелким сизым пеплом от сожженных черновых расчетов, которые ещё тлели в простом оловянном блюдечке. Узкий стоячий воротничок форменного суконного платья был расстегнут на верхнюю перламутровую пуговицу, открывая бледную впадинку у основания горла, где под тонкой кожей мерно, с сухой деловой частотой бился пульс. Корсет, державший спину уже пятнадцать часов кряду, отзывался ноющей, тупой тяжестью в пояснице, но лицо оставалось собранным и словно высеченным из камня.
Напротив нее, опершись широкими кулаками о резной край столешницы, стоял Роман Воронецкий. Он давно сбросил тяжелое драповое пальто и строгий суконный фрак, оставшись в одном шелковом жилете в мелкую клетку и тонкой батистовой сорочке с засученными до локтей рукавами. Черный галстук-бабочка был небрежно развязан и висел двумя помятыми лентами вдоль груди, а густые темные кудри растрепались от привычки нервно запускать в них пятерню во время спора.
- Посмотрите на эти три статьи расходов, Аглая Платоновна. - Глухо произнес Роман, постукивая ногтем по широкой графе ведомости Санкт-Петербургско-Варшавской линии. - Вот здесь. "На непредвиденные издержки по укреплению насыпей в Ковенской губернии" списано четыреста двадцать тысяч рублей серебром. Подпись распорядителя - барон фон Штейнгель. А теперь взгляните на донесение нашего агента из Лондона: ровно четыреста тысяч положено на безымянный текущий счет в амстердамском банке «"Гопе и К" аккурат за неделю до того, как государь подписал манифест о помолвке цесаревича.
Диана взяла лист за край, поднесла ближе к мерцающему пламени карсельской лампы и прищурилась:
- Казенная субсидия ушла за границу под прикрытием фиктивных земляных работ. - Произнесла Диана вслух, откладывая лист. В мыслях мелькнуло привычное и злое "Классический распил бюджета", но с языка сорвалось то, что должен был услышать петербургский поверенный. - Заурядная стачка проворовавшегося чиновника с иностранным подрядчиком. Банальный запуск руки в государственный карман. И именно эти страницы передали редактору биржевого отдела "The Times"
