Великий князь резко повернулся на каблуках.

- Кто ведет вашу неофициальную переписку, Минни? - Спросил он.

- Княгиня Куракина. - Скривилась цесаревна. - Все письма сначала идут к ней, затем к секретарю гофмаршальской части...

- С этой минуты Куракина к вашим личным бумагам не прикасается. - Отрезал цесаревич. Он шагнул к столу, взял из прибора гусиное перо, обмакнул его в чернильницу и размашистым, тяжелым почерком начертал на чистом листе гербовой бумаги несколько строк. Присыпав чернила песком, он протянул бумагу Диане:

- Читайте, фрейлина.

Диана приняла лист. Текст был краток и беспощаден, как приказ по полку:

С сего числа младшая фрейлина Аглая Платоновна Замятина назначается личным секретарем Ее Императорского Высочества по делам благотворительности, народных училищ и неофициальной корреспонденции. Вся корреспонденция, поступающая на имя Ее Высочества помимо гофмаршальской части, подлежит немедленной передаче в ведение фрейлины Замятиной без права предварительного вскрытия чинами двора.

Александр Александрович Романов, Цесаревич.

Внутри Дианы всё возликовало, но внешне она осталась безукоризненно сдержанна. Это был мандат невероятной, колоссальной силы. Фактически наследник престола создавал собственное теневое пресс-бюро и ставил ее во главе.

- Служу Их Императорским Высочествам. - Диана присела в идеальном, строгом реверансе.

- Не торопитесь радоваться, Замятина. - Александр Александрович подошел вплотную, нависая над ней всей своей двухметровой громадой. В его глазах блеснул холодный огонек истинного Романова. - Я даю вам эту власть. Но если хоть одна строка из переписки Минни утечет к газетчикам без моего ведома... если этот ваш "культ" обернется скандалом или уронит честь цесаревны... я не посмотрю на то, что вы барышня. Сгною в тамбовской глуши так, что родной дядя имени вашего не вспомнит. Вы поняли меня?

- Предельно ясно, Ваше Высочество. - Ответила Диана, глядя ему прямо в глаза. - Ошибок не будет.

- Ступайте. Минни, нам пора к обеду.

Кабинет, отведенный Диане для новой должности на третьем этаже Аничкова дворца, был невелик, но функционален. Высокие сводчатые окна выходили в тихий, занесенный мокрым снегом сад, спускавшийся к Фонтанке. Здесь стоял массивный дубовый стол с зеленым сукном, два книжных шкафа со стеклянными дверцами, несгораемый железный шкаф тульской работы с двойным секретным замком и глубокое кожаное кресло. В углу жарко гудела чугунная печь-голландка.

Диана сидела за столом, заваленным свежими номерами столичных газет, прошениями от купеческих гильдий и списками женских училищ ведомства императрицы Марии Александовны. Она работала уже четыре часа без перерыва, методично сортируя корреспонденцию по трем папкам: "Срочно: личный ответ", "В архив: стандартный отказ" и "Информационный повод".

За ее спиной тихо скрипнула половица. Диана не обернулась. Она продолжала вычеркивать строчки из прошения купца Морозова об открытии новой ткацкой фабрики в Твери:

- Если вы пришли с доносом от графини Толстой, мадемуазель Шелехова, положите его на тумбу у дверей. Я подожгу им камин.

В полумраке комнаты раздался негромкий, сдавленный смешок. Но это был не женский голос.

- Вы поразительно проницательны, Аглая Платоновна. Но я, к счастью, не служу у графини Толстой.

Диана вздрогнула. Сердце предательски пропустило удар. Она медленно положила стальное перо на фарфоровую подставку и обернулась. У притолоки дверей, скрестив руки на груди, стоял Роман Воронецкий. На нем было теплое дорожное пальто из темно-синего драпа с бобровым воротником, расстегнутое на груди, и высокие сапоги со следами свежего петербургского снега. В руках он держал круглый фетровый цилиндр. Его темные кудри были влажными от растаявших снежинок, а щеки горели от морозного ветра. Он стоял, нагло и открыто разглядывая ее в мерцающем свете свечей.

- Как вы сюда вошли, господин Воронецкий? - Ледяным тоном спросила Диана, беря себя в руки и опуская ладони на столешницу. - Это закрытая половина дворца. Внизу стоят караулы лейб-гвардии.

Роман неторопливо шагнул в комнату, снял кожаные перчатки и небрежно бросил их вместе с цилиндром на край книжного шкафа.

- У генерала Лорис-Меликова есть привычка посылать меня с экстренными пакетами к гофмаршалу. - Произнес он с той легкой, дерзкой усмешкой, от которой у Дианы сжималось горло. - А у меня есть привычка путать коридоры, когда я знаю, что на третьем этаже заперлась самая опасная женщина Российской империи.

Он подошел к столу. Остановился по ту сторону столешницы, нависая над ней. От него пахло морозным воздухом вперемежку с табаком и от него шла аура той непреодолимой мужской силой, которая начисто игнорировала любые сословные барьеры.

- Поздравляю с повышением, госпожа личный секретарь. - Проговорил он, и в его голосе насмешливость смешалась с неприкрытым, горячим восхищением. - В судебных кулуарах только и разговоров, что цесаревич выбил для Замятиной особый штат. Старуха Куракина слегла с мигренью. Граф Шувалов рвет и мечет. Вы обыграли Третье отделение на их собственном поле, Аглая.

- Я делаю то, что должно. - Диана отклонилась на спинку кресла, пытаясь вернуть себе маску холодного высокомерия. - И если вы пришли сюда только за тем, чтобы расточать светские комплименты, то вы ошиблись дверью. У меня много работы.

- К черту комплименты. - Вдруг резко произнес Воронецкий.

Он обошел массивный стол, сделал три быстрых шага и остановился прямо у ее кресла. Диана не успела подняться. Роман оперся обеими руками о деревянные подлокотники ее кресла, буквально заперев ее в пространстве между своей широкой грудью и кожаной спинкой. Расстояние между их лицами сократилось до нескольких вершков. Диана чувствовала его дыхание на своей щеке, видела каждую темную крапинку в его расширенных зрачках, тонкий след от бритвы на его подбородке. Ее пульс взлетел до предела. Тело, скованное корсетом, отозвалось на эту близость внезапной, острой волной жара.

- Вы играете со смертью, Замятина. - Прошептал Воронецкий, и его голос вибрировал от сдерживаемой, клокочущей страсти. - Вы думаете, что построите здесь свой кукольный театр? Назначите наследника народным идолом, а датчанку святой мученицей? Вы не понимаете, в какую трясину лезете. Шувалов не простит вам этого кабинета. Он уничтожит вас при первой же ошибке.

- Я не совершаю ошибок, Роман. - Уверенно выдохнула Диана, глядя ему прямо в губы.

Она не отстранилась и не позвала казаков. Напротив, ее подбородок дерзко приподнялся, бросая ему вызов.

- Совершаете. - Его пальцы на подлокотнике сжались так, что полированное дерево глухо скрипнуло. Его взгляд опустился на ее шею и биение тонкой жилки над кружевным воротничком. - Ваша главная ошибка в том, что вы вообразили себя бесстрастным немецким счетоводом, у которой вместо сердца гроссбух с балансом и казенные циркуляры. А вы живая. Вы чертовски, невыносимо живая, Аглая.

Его правая рука медленно, словно преодолевая бешеное сопротивление рассудка, оторвалась от подлокотника. Твердые, загрубевшие от перьев и бумаг пальцы коснулись ее виска, скользнули вниз по гладкой коже щеки, обжигая нестерпимым жаром, и замерли на ее подбородке, чуть приподнимая его вверх.

У Дианы перехватило дыхание. Это не было светским флиртом. Это было признание в капитуляции двух сильных, одиноких умов, нашедших друг друга посреди чужого и холодного мира. Она ощущала шершавость его кожи, видела безумное, отчаянное желание в его глазах. Еще секунда, и он поцелует ее, разрушив все границы дозволенного, втоптав в прах этикет девятнадцатого века. И часть ее существа, та женская часть, которую она глушила карьерой и циничным расчетом, отчаянно жаждала этого поцелуя.

Но холодный аналитический ум Дианы включился в последний момент, словно аварийный рубильник. Она медленно, плавно подняла руку. Ее тонкие пальцы вцепились в его запястье. Не отталкивая, лишь фиксируя дистанцию.