- Вы не чужие, Ваше Высочество. - Произнесла она с той гипнотической, непререкаемой убедительностью, какая заставляла совет директоров миллиардных холдингов в XXI веке замирать и слушать кризисного консультанта. - Вы будущее этой земли. Но за будущее не молятся в подушку. За него воюют.

Мария Федоровна удивленно моргнула, отстраняясь от стола:

- Воюют? Фрейлина Замятина, вы забываетесь. Против кого прикажете воевать? Против государя императора?

- Против слухов, Ваше Высочество. Против забвения. Против газетных передовиц. - Диана открыла папку и выложила перед цесаревной три тонких листа типографского набора. - Извольте взглянуть. Это выжимка из утренней почты. Французская "Le Figaro" пишет, что союз наследника русского престола с принцессой Дагмар чисто династическая случайность, лишенная народной почвы. Петербургская газета "Голос" осторожно намекает, что молодой двор в Аничковом не имеет твердого государственного направления и замкнулся в казарменном быту. А в салоне графини Воронцовой прямо сейчас обсуждают, что великая княгиня слаба здоровьем, не выходит к просителям и скоро уедет на воды в Ниццу, оставив супруга на попечение полковых товарищей.

Щеки Минни вспыхнули ярким, гневливым румянцем. В этой миниатюрной датчанке проснулась кровь древних викингов и королей-воителей:

- Какая ложь! Какая подлая, низкая клевета! Я никуда не уеду!

- Разумеется, не уедете. - Диана склонилась над столом, опираясь ладонями на край столешницы, на миг нарушая сухой протокол расстояния, но цесаревна даже не заметила этого. - Но чтобы эту ложь раздавить, нельзя оправдываться. Нужно заставить их играть по нашим правилам. Нам нужно отобрать у окружения из Зимнего право говорить с народом.

- Как? - Выдохнула Минни.

- Через любовь и восхищение. Создание культа, перед которым спасуют любые министерские интриги.

В эту секунду тяжелая портьера, закрывавшая потайную дверь в левой стене кабинета с сухим шелестом отодвинулась. На пороге стоял цесаревич Александр Александрович. Великий князь казался еще массивнее в невысоких сводах кабинета. Он был без парадного мундира, в просторном темно-зеленом суконном сюртуке армейского кроя без эполет, в расстегнутом жилете и высоких юфтевых сапогах с начищенными до матового блеска голенищами. В левой руке он сжимал короткую вересковую трубку, от которой тянулся тонкий сизый дымок крепкого табака.

Лицо будущего самодержца, широкое, с правильными чертами, чисто выбритое, с аккуратными светлыми офицерскими усами по уставу, было мрачнее грозовой тучи. Его тяжелый взгляд уперся прямо в Диану.

- О каком культе вы здесь толкуете, барышня? - Прогремел его бас, заставивший фарфоровую чашку на столе тихо звякнуть о блюдце. - И кто дал право фрейлине рассуждать о министерских интригах в покое Ее Высочества?

Минни испуганно вскочила, бросившись к мужу:

- Саша... Аглая лишь пыталась...

Александр Александрович мягко, но властно положил тяжелую ладонь на плечо жены, успокаивая ее одним прикосновением, но взгляда от Замятиной не отвел. В его серых глазах читалось то опасное раздражение человека, которого допекли протоколом, докладами и чужими советами.

Диана не опустила глаз. Она выпрямилась во весь свой девичий рост, расправила плечи и замерла, удерживая ту самую звенящую паузу, которая отделяет панику от триумфа.

- Я говорю о спасении вашей репутации, Ваше Императорское Высочество. - Произнесла она спокойно, твердо, без тени подобострастия. - И о том, что статус наследника престола требует иного оружия, чем казачья шашка и строевой устав.

Цесаревич медленно выпустил струю дыма под лепной карниз. Уголок его рта под усами дрогнул:

- Вот как? И какое же оружие вы предлагаете, Аглая Платоновна? Прокламации, как у тех недорослей у Казанского собора? Или серебряные полтинники из муфты?

- Печатное слово. И образ, Ваше Высочество. - Ответила Диана, сделав шаг к середине комнаты. - Государь император окружен либеральными советниками и немецкими банкирами. В Зимнем говорят по-французски, одеваются по парижской моде и смотрят на Запад, влезая в кабальные долги перед Ротшильдами. Народ видит это. Купечество воет от концессий. И даже гвардия ропщет. Студенты берутся за прокламации, потому что не видят правды на троне.

Александр Александрович замер с трубкой у рта. Его брови сошлись к переносице. Слова попали в самую больную, кровоточащую рану. Великий князь сам мучительно переживал засилье иноземцев и чуждых русскому духу порядков в правительстве отца.

- Продолжайте. - Глухо бросил он, шагнув в глубь комнаты и тяжело опустившись в кресло у камина.

- Если вы станете соревноваться с Зимним дворцом в европейском лоске, вы проиграете. - Четко, словно читая аналитический меморандум, заговорила Диана. - Вы не должны быть вторым Александром Николаевичем. Ваша сила в противоположности.

Она повернулась к цесаревичу:

- Российская империя истосковалась по государю, в котором признает самое себя, Ваше Высочество. Не в парижском блеске и не в чужих заемных уставах ее сила. Вся коренная земля, от ямщика на тракте до фабриканта и старого служаки-офицера ищет в вас природного русского богатыря. Оплот веры, нерушимого порядка и отечественного дела. Когда народ увидит, что цесаревич бережет русское слово, носит русский мундир и ставит пользу своего мужика выше прибылей заморских биржевиков, за Аничковым двором встанет сила, против которой бессильны любые салонные наговоры. Россия ждет в вас защитника и примет с благоговением.

В кабинете воцарилась мертвая тишина. Слышно было лишь, как потрескивают березовые угли в камине да сухо тикают стенные часы. Александр Александрович медленно вынул трубку изо рта, задумчиво разглядывая девушку. Его массивные пальцы постукивали по деревянному подлокотнику.

- А Минни? - Вдруг спросил он, и в его голосе прозвучала та трепетная, ревнивая забота, которую он питал к жене. - Кем в этой вашей... комедии должна стать Минни? Ей тоже прикажете надеть сарафан и кокошник?

- Боже упаси, Ваше Высочество. - Мягко улыбнулась Диана, повернувшись к затаившей дыхание великой княгине. - Ее Высочеству идет русское платье, но ее миссия тоньше. Минни это свет, милосердие, европейское изящество и связующая нить между троном и народом. В то время как цесаревич олицетворяет государственную броню и силу закона, великая княгиня берет под свое крыло то, до чего у чиновников не доходят руки.

- И что же это? - Тихо спросила Мария Федоровна, подавшись вперед.

- Женское образование. И милосердие. - Отчеканила Диана. - Не казенные подачки через канцелярию светлейшей Куракиной, о которых никто, кроме четырех статс-дам, не знает, а живое, публичное покровительство. Повивальные институты, женские гимназии, общины сестер милосердия. Когда цесаревна лично входит в палату к раненым солдатам или вручает аттестат лучшей выпускнице народной школы, об этом должны писать все петербургские и московские газеты. Ее образ ангел-хранитель русской семьи. Перед этим образом рассыплется в прах любая сплетня из салона княжны Долгоруковой. Фаворитка может выпрашивать у царя имения и чины для родни, но она никогда не посмеет встать рядом с женщиной, которую боготворит вся читающая Россия.

Мария Федоровна медленно опустилась на шелковый пуф у ног мужа. Ее лицо преобразилось: бледность исчезла, в глазах горел живой, ясный огонь.

- Саша. - Прошептала она по-французски, глядя снизу вверх на великого князя. - Она права. Господи, как же она права! Я не хочу быть просто фрейлинской игрушкой. Я хочу делать дело, чтобы люди полюбили меня не за шлейф и бриллианты, а за то, что я принесла им добро!

Александр Александрович долго молчал.

Он поднялся с кресла, подошел к окну и прислонился широким лбом к холодному стеклу. Его могучая фигура казалась высеченной из темного базальта. Он взвешивал слова незнакомой девицы с той основательной, неспешной крестьянской мудростью, которая составляла основу его характера. Он понимал, что Замятина предлагает опасную игру. Это было неприкрытое вторжение в святая святых придворной политики, перехват рычагов управления общественным мнением у Третьего отделения графа Шувалова. Но это был единственный путь вырваться из удушающих тисков Зимнего дворца.