- До встречи, Роман. - Прошептала Диана, чувствуя, как его пульс бьется в ее ладони. - Мне пора.

Она мягко высвободила руку, натянула лайковую перчатку и, не оборачиваясь, пошла вниз к выходу, где у подъезда уже стучали копытами лошади ее кареты.

Воронецкий остался стоять на ступенях. Он смотрел ей вслед, сжимая кулак, в котором все еще горело тепло ее кожи. Он знал, что этот бал изменил всё. Игру больше нельзя было остановить.

А за окнами Зимнего дворца над черной, скованной первым осенним льдом Невой поднимался холодный рассвет новой эпохи великих реформ.

Глава 8. Аничков кабинет.

Ноябрьский Санкт-Петербург окончательно погрузился в серую осеннюю полутьму. Солнце показывалось над свинцовой Невой едва на четыре часа в сутки, словно казенный чиновник, отрабатывающий докучливую повинность, после чего город вновь накрывало сырым саваном угольной копоти, тумана и колючего мелкого снега.

Аничков дворец у чугунной решетки Фонтанки жил в непривычном, ощетинившемся ритме. После шумных свадебных торжеств в Зимнем великокняжеская чета переехала в свои постоянные покои, но этот переезд не принес долгожданного умиротворения. Здание, некогда подаренное императрицей Елизаветой Петровной графу Разумовскому, теперь напоминало осажденную цитадель. В длинных белых коридорах бельэтажа, еще пахнувших свежим лаком, клеем и сырой штукатуркой после спешного ремонта, звенели шпоры адъютантов и глухо шаркали войлочные туфли бесчисленных придворных служителей.

Диана шла по анфиладе Малиновой гостиной, прижимая к груди тяжелую папку из тисненой темно-зеленой кожи. На ней было форменное фрейлинское платье из темно-синего сукна с узкими рукавами и глухим стоячим воротничком из тонкого батиста. Никаких кринолинов чудовищной ширины, в которых светские барышни путались в узких дверях. Юбка держалась на жестком умеренном каркасе, позволявшем двигаться быстро. За две недели жизни в Аничковом она успела изучить планировку дворца до последнего тайника. Но куда важнее было другое. Она составила точную топографию человеческих влияний.

"Старый двор" императора Александра II смотрел на обитателей Аничкова с неприкрытой настороженностью. После апрельского выстрела Каракозова в Летнем саду государь сделался подозрителен и нервен, а его тайная, стремительно набиравшая силу связь с юной княжной Екатериной Долгоруковой делала атмосферу вокруг Зимнего ядовитой. Вся старая николаевская бюрократия и придворная камарилья фаворитки боялись молодого цесаревича. Александр Александрович был слишком прям, неудобен для них и слишком не похож на отца. Он не любил паркетного французского щебетания, презирал казнокрадство концессионеров и, несмотря на достаточно юный возраст, откровенно морщился от либеральных рассуждений петербургских салонов.

А потому Аничков дворец был буквально нашпигован шпионами. Они прятались везде. В свите статс-дам под предводительством светлейшей княгини Куракиной, которая формально числилась гофмейстериной, а фактически докладывала графу Адлербергу о каждом чихе великой княгини; в канцелярии гофмаршала. Среди выездных лакеев. И даже среди приходящих истопников, прислушивавшихся к разговорам у изразцовых печей.

Диана подошла к массивным дубовым дверям Малого кабинета цесаревны.

У порога застыли двое великанов-казаков Собственного Его Императорского Величества Конвоя в алых черкесках с серебряными газырями и кривыми кинжалами за поясом. При приближении Замятиной правый часовой едва заметно качнул папахой, признавая право входа. В отличие от Воронцовой или княжны Вяземской, Аглая никогда не задирала нос перед казаками, а вчера велела подать сменившемуся с морозного поста унтер-офицеру горячего чаю с медом прямо из дежурного буфета.

Диана тихо постучала согнутым пальцем в резную панель и, не дожидаясь ответа, переступила порог.

В Малом кабинете стоял полумрак, разгоняемый лишь желтым кругом света от настольной карсельской лампы под матовым фарфоровым колпаком и тусклыми отблесками горящих березовых поленьев в камине. За круглым столом красного дерева сидела великая княгиня Мария Федоровна.

Ее Высочество была одна. Дорожное утреннее платье из лилового датского шелка казалось слишком просторным для ее тонких плеч. Минни сидела, поджав ноги под подол, подперев кулачком щеку и невидящим взором уставившись в заиндевевшее окно, за которым в густых петербургских сумерках медленно кружились хлопья мокрого снега. Перед ней на полированной столешнице лежал раскрытый лист тонкой почтовой бумаги с королевским гербом замка Фреденсборг. Рядом темнел тот самый памятный сафьяновый фотоальбом с золоченым обрезом, в углу валялось надкушенное миндальное пирожное и чашка с остывшим, подернувшимся белесой пленкой шоколадом.

В воздухе висела тяжелая, удушающая тоска. Чужая тоска по крошечной, уютной датской гавани, по морскому ветру Эресунна, по материнским объятиям и простому смеху сестер, безвозвратно смененным гранитной громадой чужой холодной империи.

- Ваше Императорское Высочество. - Диана плавно, без шороха ткани опустилась в глубокий полупоклон у края персидского ковра.

Мария Федоровна вздрогнула, словно очнувшись от тяжелого забытья, и быстро промокнула уголок глаза кружевным платком, пряча следы слез:

- А, это вы, Аглая. - Голос цесаревны звучал тускло. Ее французский был безупречен, но в нем слышалась та беззащитная детская нотка, которая мгновенно разрушала образ парадной фарфоровой куклы с бала. - Подойдите. Закройте защелку. Я не хочу видеть княгиню Куракину. Она опять явится через четверть часа с докладом о благотворительных копеечных сборах для сиротских домов и станет учить меня, как правильно складывать веер при встрече с митрополитом. Господи, я задыхаюсь здесь... Этот дворец похож на золоченую тюрьму.

Диана бесшумно задвинула медный шпингалет на дверях, подошла к столу и встала в трех шагах от кресла цесаревны, держа папку в опущенных руках.

- Тюрьмой его делают те, кто боится вашего влияния, Ваше Высочество. - Негромко, но с твердой уверенностью произнесла Диана. - Многие спят и видят, чтобы вы замкнулись в этих покоях, оплакивали Данию и перебирали акварели. Чем тише сидит великая княгиня, тем свободнее чувствует себя партия мадемуазель Долгоруковой.

Минни вскинула голову. Ее темные живые глаза сузились:

- Вы смеете говорить об этом вслух, Замятина?

- Я говорю об этом, потому что люблю ваше спокойствие больше, чем собственный фрейлинский шифр. - Диана сделала шаг вперед, не опуская прямого, открытого взгляда. - Позвольте спросить, откуда это письмо? Из Копенгагена, от королевы Луизы?

Цесаревна коснулась тонких исписанных листков кончиками пальцев. Ее губы задрожали:

- Мама пишет... пишет, что в Берлине Бисмарк снова требует уступок по южной Ютландии. Пруссаки ведут себя как хозяева. Она спрашивает, может ли Александр повлиять на государя... может ли Россия заступиться за нас на дипломатической конференции в Лондоне. А что я могу ответить? - Минни с отчаянием ударила маленьким кулачком по столу. - Саша вчера вернулся с доклада из Главного штаба чернее ночи. Государь отчитал его при генерале Милютине за то, что на маневрах батальон Преображенцев шел не по уставу сорок восьмого года, а развернутой цепью! Саша замкнулся, молчит, курит трубку у себя в кабинете и никого не впускает. Мы здесь чужие, Аглая. Он чужой своему отцу, а я чужая всему этому городу!

"Вот она, точка бифуркации"(см. примечание).- Мгновенно включился в работу внутренний аналитический процессор Дианы. - "Классический кризис адаптации первого лица. Изоляция, семейное давление, атака по флангам от конкурирующей группировки. Если оставить всё как есть, великий князь уйдет в глухую солдатскую оппозицию, а юная Минни превратится в блеклую меланхоличную тень, какой стала сама императрица Мария Александровна. Их союз разобьют поодиночке".

Диана положила зеленую папку на край стола.