На одном из резких поворотов его рука на ее талии чуть сместилась вверх, пальцы на мгновение коснулись открытого участка кожи на ее спине над вырезом корсажа. Словно электрический разряд прошил тело Дианы от затылка до пят. Она едва слышно перевела дух, но не отвела глаз. В ее взгляде вспыхнуло то самое женское, опасное пламя, которое заставило Романа сбиться с шага на полсекунды.

- Вы играете с огнем, Аглая. - Выдохнул он, глядя на ее полураскрытые, влажные губы.

- Огонь греет тех, кто умеет им управлять, Роман, - Парировала она, впервые назвав его по имени. - И сжигает тех, кто лезет в пламя без расчета.

Мелодия вальса пошла на спад. Скрипки взяли финальный аккорд. Воронецкий плавно замедлил движение, удерживая ее на секунду дольше положенного, словно не в силах был разомкнуть объятия. Затем, пересилив себя, он медленно отступил, склонившись в безукоризненном поклоне. Но его глаза продолжали жечь ее с неистовой силой.

- Я не отступлюсь. - Тихо произнес он, не разгибаясь. - Вы не принадлежите этому мертвому залу, Замятина. И я докажу вам это.

- Попробуйте, господин поверенный. - Диана присела в идеальном реверансе, пряча дрожь в пальцах за складками шлейфа.

Она вернулась на фрейлинское возвышение именно в тот момент, когда дипломатический кризис, о котором она думала утром, начал материализоваться.

Музыка смолкла. Началось время протокольных бесед.

Диана встала за спиной великой княгини Марии Федоровны. Цесаревич Александр Александрович разговаривал с военным министром Милютиным, обсуждая перевооружение пехоты новыми казнозарядными винтовками.

В этот момент сквозь расступившуюся толпу к великокняжеской чете направился прусский посланник граф фон дер Гольц в сопровождении британского посла лорда Бьюкенена. Пруссак был сух, натянут, как струна, и держался с той холодной, высокомерной учтивостью, которая маскировала неприкрытое торжество Берлина после недавнего разгрома австрийцев при Садовой. Англичанин же улыбался тонкой, иезуитской улыбкой дипломата, предвкушающего чужой промах.

- Ваше Императорское Высочество. - Произнес фон дер Гольц по-французски, склоняя голову перед Марией Федоровной. - Имею честь передать личные поздравления Его Величества короля Вильгельма. В Берлине надеются, что сей счастливый союз послужит укреплению мира... и забвению старых европейских распрей.

Это был открытый, дерзкий укол. Намек на поражение Дании два года назад, в 1864 году и отторжение пруссаками Шлезвиг-Гольштейна. Посланник проверял реакцию девятнадцатилетней датчанки: вспыхнет ли в ней обида, дрогнет ли голос, покажет ли она неприязнь к Пруссии перед лицом британского свидетеля.

Мария Федоровна побледнела. Ее маленькая ручка, лежавшая на веере, нервно дрогнула. Она помнила слезы матери в Копенгагене и датских раненых солдат на улицах. В ее темных глазах на мгновение вспыхнула боль, готовая выплеснуться в холодную, губительную для дипломатии отповедь.

Цесаревич Александр Александрович насупил брови, его челюсти сжались до желваков. Он ненавидел пруссаков всей душой, и его рука машинально легла на эфес казачьего палаша. Еще секунда, и великий князь рявкнул бы на дипломата своим тяжелым солдатским басом, породив международный скандал, о котором завтра затрубят все газеты мира.

Диана среагировала мгновенно.

Она сделала неслышный шаг вперед из тени портьеры, держа на серебряном подносе бокал с охлажденным крымским белым вином. Напитком, который по указанию гофмаршала подавали великой княгине для освежения голоса. Плавно подойдя к Марии Федоровне с левой стороны, Диана опустилась в реверансе, подавая поднос с бокалом. В тот момент, когда цесаревна протянула руку, Диана поймала ее панический взгляд и тихо, едва слышно, но с кристальной четкостью произнесла на безупречном, сухом французском:

-Rappelez-vous qui vous êtes, Madame. La Russie vous regarde.("Вспомните, кто вы, мадам. На вас смотрит Россия»".)

Никакой экзотики. Простая, вежливая, но бьющая наотмашь формулировка на привычном для обеих придворном языке. Она сработала как щелчок хлыста. Минни мгновенно вспомнила, что она больше не растерянная датская сирота, за спиной которой шепчутся послы, а будущая русская государыня. Мария Федоровна взяла бокал, плавно повернулась к прусскому посланнику и одарила его той самой ослепительной, ледяной и царственной улыбкой, которой суждено было войти в историю:

- Благодарю вас, граф. - Ее французский звучал без малейшей дрожи. - Россия слишком велика и щедра, чтобы помнить мелкие европейские распри. Мы с государем цесаревичем молимся о том, чтобы мудрость берлинского кабинета всегда соответствовала размерам прусских аппетитов. Передайте королю Вильгельму, что мир на Балтике незыблем до тех пор, пока на страже его стоит русский флот.

Лорд Бьюкенен поперхнулся улыбкой и поспешно опустил глаза. Фон дер Гольц побагровел, словно получил пощечину, но был вынужден согнуться в глубочайшем поклоне:

- Прекрасный ответ, Ваше Высочество... Достойный великой державы.

Александр Александрович медленно разжал пальцы на эфесе палаша. На его широком, чисто выбритом лице проступило такое безграничное, гордое восхищение Марией Фёдоровной, что он едва сдержался, чтобы не обнять ее прямо перед дипломатами.

Когда послы откланялись и отошли, цесаревич обернулся. Его тяжелый, проницательный взгляд нашел застывшую позади Диану. Великий князь не слышал датских слов, но он видел всё. Он видел, кто переломил ход этой секунды.

- Замятина. - Негромко произнес Александр Александрович по-русски, и в его голосе звенела неподдельная благодарность. - Завтра в десять утра явитесь в Аничков дворец. В мой личный кабинет. Вы будете допущены к разбору иностранной корреспонденции Ее Высочества.

- Слушаю, Ваше Императорское Высочество. - Диана склонила голову, скрывая победный блеск в глазах. Крепость была взята. Официальный статус неофициального советника молодой четы был закреплен высочайшим приказом.

Бал подходил к концу далеко за полночь. Диана спускалась по боковой Иорданской лестнице, направляясь к выходу во внутренний двор, где фрейлин ожидали закрытые дворцовые экипажи. В ушах все еще звенели вальсы Штрауса, а в теле стояла ноющая усталость. Расплата за шесть часов нахождения в корсете и на каблуках. Но в воздухе уже пахло морозной ночной Невой.

На нижней площадке лестницы, в полумраке под тяжелым мраморным гербом, стоял человек.

Роман Воронецкий курил папиросу, не обращая внимания на запрет курения на парадных сходах Зимнего. При виде Дианы он бросил окурок в медную плевательницу и шагнул ей наперерез.

- Вы уезжаете? - спросил он.

- Бал окончен, господин Воронецкий. - Диана остановилась на ступени выше него, чтобы их глаза оказались на одном уровне. - Вам тоже пора домой. Завтра у вас наверняка заседания в Окружном суде.

Роман смотрел на нее снизу вверх. Без светской улыбки или адвокатского сарказма. В его глазах читалась тяжелая борьба между разумом и тем непреодолимым притяжением, которое ломало все его жизненные принципы.

- Я видел, что произошло у балдахина. - Произнес он. - Вы спасли честь цесаревны перед пруссаком. Одной фразой. Я стоял в десяти шагах и читал по губам. Вы невероятная женщина, Аглая. Одновременно и красавица, и чудовище...

- Я делаю свою работу, Роман. - Тихо ответила она.

. Нет. - Воронецкий покачал головой, и его рука невольно поднялась, словно он хотел коснуться ее пальцев, но замерла в воздухе. - Это не служба. Это война. И вы стоите в самом ее центре. Берегите себя, слышите? Шувалов не прощает тех, кто умнее его жандармов. А вы... вы умнее всей этой золоченой стаи.

Диана посмотрела на его руку, сильную, с тонкими пальцами судебного оратора. Воспоминание о его прикосновении во время вальса отозвалось тянущей болью в груди. Она медленно сняла перчатку с правой руки, обнажив бледную, тонкую кисть, и на мгновение коснулась его пальцев своей теплой ладонью. Кожа к коже. Роман судорожно втянул воздух сквозь зубы. Его пальцы мгновенно переплелись с ее пальцами, сжимая их с почти молитвенной нежностью.