Диана знала что этот вброс не был случайностью. Англичане прощупывали почву. Если сегодня дипломатический корпус уловит хоть каплю холодности между русской короной и прусским посланником, завтра биржевая паника усилится, ударив по кредитам, столь необходимым для строительства железных дорог.

"Они хотят скандала"! - Размышляла Диана, наблюдая, как у мраморной колонны в дальнем конце зала шепчутся лорд Бьюкенен и прусский министр-резидент граф фон дер Гольц. - "Им нужно показать, что Александр Александрович слепой проводник датской мести за Шлезвиг-Гольштейн. Нам нужен контрудар. Не официальная нота князя Горчакова, которая утонет в канцеляризмах, а жест, красивый, публичный, понятный каждому репортеру".

Оркестр под управлением капельмейстера грянул полонез из оперы "Жизнь за царя". Шеренги танцующих тронулись. Государь повел датскую посланницу, цесаревич Александр Александрович - супругу австрийского посла. Диана плавно спустилась со ступеней возвышения, пропуская вперед старших фрейлин, и отступила к галерее, где стояли приглашенные лица нетитулованной знати и судебного ведомства.

- Вы скучаете, Аглая Платоновна? Или подсчитываете, во сколько казне обошлись восковые свечи для этого вертепа?

Низкий, чуть насмешливый голос прозвучал прямо за ее правым плечом. Диана не вздрогнула. Ее сердце сделало глухой, тяжелый толчок, но внешне она осталась недвижима. Она медленно повернула голову.

Роман Воронецкий стоял в полушаге от нее, прислонившись широким плечом к резной золоченой пилястре. На нем был безупречный черный фрак столичного пошива, белоснежный шелковый жилет и тонкий галстук-бабочка. Никаких орденов, кроме маленького серебряного знака присяжного поверенного на лацкане. Его густые темные кудри были гладко зачесаны назад, открывая высокий лоб мыслителя, но в глубоких темных глазах горел тот самый неистовый дерзкий огонь, который Диана запомнила в полумраке колоннады Казанского собора.

Их взгляды скрестились. Воздух между ними словно натянулся, зазвенев от невидимого электрического напряжения.

- Господин Воронецкий. - Диана едва заметно наклонила подбородок, сохраняя светскую дистанцию. - Не знала, что трибуны открытого суда жалуют своим присутствием великосветские балы. Мне казалось, ваша религия пыльные кодексы и прения с прокурорами.

Роман криво усмехнулся, сделав шаг ближе. Расстояние между ними сократилось до опасного минимума: Диана отчетливо уловила терпкий запах его одеколона и табака, пробивавшийся сквозь лаванду дворцовых благовоний.

- Мой наставник, генерал Лорис-Меликов, настоял, чтобы я явился. - Негромко проговорил Воронецкий, не сводя с нее темных глаз. Его взгляд скользнул по ее шее, темному матовому атласу платья, задержавшись на тонкой линии ключиц, и Диана физически ощутила, как по коже пробежала волна сухого жара. - Михаил Тариэлович уверял, что в Зимнем дворце сегодня вершится политика будущего. Но пока я вижу лишь ярмарку тщеславия. Десять тысяч рублей за один вечер на шампанское "Клико", пока в Поволжье крестьяне после неурожая выпрашивают ссуду на овес.

- Если корона перестанет давать балы, господин адвокат, крестьяне в Поволжье не станут сытее. - Парировала Диана, встречая его взгляд в упор. - Зато европейские банки решат, что империя банкрот, и закроют кредитные линии. И тогда встанет строительство Николаевской дороги, на которой эти самые крестьяне зарабатывают свой хлеб. Экономика держится на доверии, а бал в Зимнем это публичный отчет о платежеспособности государства.

Воронецкий замер. Его насмешливая улыбка медленно растаяла, сменившись выражением глубокого изумления. Он впился в ее лицо глазами, словно пытаясь разглядеть сквозь черты юной провинциалки совершенно иное существо.

- Платежеспособность... кредитные линии. - Тихо, словно пробуя слова на вкус, повторил Роман. - Вы говорите, как министр финансов Рейтерн, мадемуазель Замятина. Откуда у девицы из тамбовского поместья эти термины? В институтах благородных девиц этому не учат. Там учат французскому грассированию и плетению макраме.

- В провинции много читают, Роман Александрович. - Диана чуть приподняла бровь. - Особенно те, кто умеет думать. А вот вы, кажется, пришли сюда не ради облигаций. Вы искали меня?

Воронецкий дернул плечом. В его позе сквозила мужская сила, с трудом втиснутая в рамки светского фрака.

- Искал. - Признался он, понизив голос так, что его слова слышала только она. - С той самой минуты у собора, когда вы исчезли в карете. Я три дня не мог спать, Аглая Платоновна и перебирал в памяти каждое ваше движение. Вы бросили студентам ленты и серебро с грацией фокусника, спасли их от каторги, но растоптали их убеждения. Вы превратили святой порыв молодежи в балаган.

- Я спасла их шкуры от нагаек Шувалова. - Резко шепнула Диана, подавшись вперед. Их лица оказались так близко, что Роман мог разглядеть ее ресницы. - Вы идеалист, Воронецкий и живете книжными теориями о народном благе. Если бы ваши студенты швырнули прокламации под колеса цесаревны, завтра они сидели бы в крепости, а их матери выли бы на порогах министерств. Вы хотели бы защищать их на эшафоте? Потешить свое красноречие перед присяжными?

- Я хочу, чтобы в этой стране правил Закон, а не подачки с барского плеча! - В глазах Романа полыхнула ярость, смешанная с откровенным восхищением.

- Закон здесь не правит. - Отрезала Диана. - Здесь правят образы и страх. И пока я жива, я не позволю дуракам с прокламациями разрушить хрупкий мир, который с таким трудом строит эта девочка из Дании.

Оркестр оборвал полонез. Пауза длилась несколько секунд, после чего скрипки затянули мягкую, тягучую мелодию венского вальса Штрауса.

Распорядитель бала трижды ударил жезлом о паркет:

- Вальс! Кавалеры приглашают дам!

Воронецкий не отвел взгляда. Напротив, в его темных глазах вспыхнул дерзкий и опасный вызов. Он сделал полшага вперед, щелкнул каблуками и, нарушая все негласные правила придворной иерархии, запрещавшие рядовым присяжным поверенным приглашать дежурных фрейлин цесаревны без предварительного представления гофмейстерине, протянул затянутую в белую перчатку руку:

- Окажите мне честь, Аглая Платоновна. Докажите, что вы не боитесь открытого поединка.

Рядом тихо ахнула княжна Вяземская. Несколько дам старшего поколения возмущенно навели лорнеты на дерзкого адвоката.

Диана знала: отказать значит признать слабость и показать двору, что она напугана его напором. Согласиться - вызвать волну пересудов. Она выбрала бой.

- С удовольствием, господин Воронецкий. - Холодно произнесла она, вкладывая свою затянутую в лайковую перчатку ладонь в его руку. Его пальцы сомкнулись на ее кисти не с формальной светской вежливостью, а с той властной силой, от которой у Дианы перехватило дыхание. Роман шагнул вперед, увлекая ее в кружащийся вихрь вальсирующих пар.

В ту же секунду его левая рука легла ей на талию.

Сквозь слои матового шелка и пластины китового уса Диана почувствовала жар его ладони. Он держал ее крепче, чем требовал этикет. Так держат драгоценную, ускользающую добычу. Расстояние между их телами сократилось до предела. Каждый такт вальса бросал их навстречу друг другу. Шлейф ее платья взлетал, касаясь его брюк, а дыхание Романа обжигало ее висок.

- Вы танцуете так же, как говорите, Замятина. - Шепнул он ей на самое ухо, когда они сделали стремительный поворот вокруг центральной люстры. - Без колебаний. Точно по линии.

- Вальс это математика, Воронецкий. - Ответила Диана, глядя ему прямо в переносицу и чувствуя, как предательски учащается ее собственный пульс. - Как и политика. Держите такт. На нас смотрит княгиня Куракина.

- Плевать я хотел на вашу Куракину,. - В голосе Романа прорезалась хрипотца.

Они кружились всё быстрее. Золоченые колонны, тысячи огней, лица придворных, всё слилось в одну сверкающую, кружащуюся ленту. Диана ощущала каждое движение его сильного, тренированного тела. В его близости не было ничего от слащавой галантности столичных кавалеров. Это была дикая мужская страсть, закованная в сукно строгого фрака, готовая прорваться наружу при малейшей трещине в броне этикета.