- Инструмент, который работает на престол, граф. - Мягко вставил Лорис-Меликов.

- Посмотрим. - Шувалов встал из-за стола, подошел к Диане и оперся сухими руками на край столешницы, нависая над ней. - Запомните, Аглая Платоновна. В Петербурге есть только одно ведомство, которому разрешено управлять умами. Это мое ведомство. Если вы попытаетесь вести собственную игру за спиной Третьего отделения... вас не спасет ни цесаревна, ни ваш дядюшка из министерства. Вы меня поняли?

- Я поняла вас, ваше сиятельство. - Диана опустила глаза в идеальном, смиренном реверансе. - Я лишь слуга Ее Высочества.

- Свободны. - Отрезал "Петр IV".

Когда Диана вышла из кабинета шефа жандармов, вечерний Зимний дворец встретил ее огнями тысяч восковых свечей. До венчания оставались считанные дни.

Она прошла к окну, выходившему на мокрую Дворцовую площадь. Дождь утих. Над гранитом набережных вставала холодная луна. Диана подняла руку и коснулась пальцами своей шеи. Того самого места, где еще час назад горели жесткие, требовательные пальцы Романа Воронецкого.

Диана слишком хорошо знала неумолимую поступь наступающего жестокого века, чтобы тешить себя спасительными иллюзиями. Монархии суждено пройти через огонь, а реформам захлебнуться в крови, закону отступить перед силой. Но среди надвигающейся грозы появился человек, чей ясный ум и горячее сердце она хотела уберечь от гибели любой ценой. Она помнила события будущего, то самое Кровавое воскресенье в январе 1905 года уже при ещё неродившемся потомке Александра Александровича и Марии Фёдоровны.

Игра за репутацию трона продолжалась. Но теперь у этой игры появилась личная цена.

Глава 7. Право на репутацию.

Октябрьский Санкт-Петербург успел пропитаться запахами сырого гранита и орудийного дыма бесконечных парадных салютов.

В Зимнем дворце воздух был настолько густым от жара тысяч восковых свечей и запаха духов "Экстракт вербены", что у непривычного человека перехватывало дыхание. Бракосочетание наследника цесаревича Александра Александровича и нареченной великой княгиней Марии Федоровны завершилось три дня назад в Большой церкви, но столица отказывалась засыпать. Празднества перекатывались из парадных анфилад царской резиденции в купеческие клубы, казармы гвардейских полков и просто на набережные Мойки и Невы.

Для Дианы это время превратилось в непрерывный круглосуточный марафон. Когда за тобой закреплен статус младшей дежурной фрейлины малого двора, ты полностью принадлежишь регламенту, чужим капризам и протокольным карточкам экспедиции церемониальных дел. Однако именно под этим прикрытием она развернула свою невидимую работу.

Каждый утренний рапорт гофмаршальской части и пачка поздравительных адресов, поступавших в Аничков дворец со всех концов империи, проходили через ее руки. Варвара Шелехова, оценив железную усидчивость и поразительную грамотность "тамбовской кузины", с охотой спихнула на нее разбор официальной почты. И Диана читала, в том числе и между строк то, чего не замечали старые сенаторы. Глухое недовольство московского купечества засильем немецких концессионеров, робкие надежды земств на продолжение судебных реформ и первые тревожные ласточки европейской реакции на русский династический союз.

К вечеру четвертого дня празднеств был назначен Большой бал в Николаевском зале Зимнего дворца.

Дежурная комната во фрейлинском крыле гудела от суеты. Горничные сновали с утюгами, нагретыми на углях, с коробками парижских шпилек и флаконами рисовой пудры. Екатерина Воронцова сидела перед трельяжем в одном корсете и кринолине, пока две приходящие швеи затягивали на ее спине шнуровку парадного платья.

- Туже! - Капризно требовала Воронцова, впиваясь ногтями в край туалетного столика. - Матушка говорила, что у графини Бобринской талия семнадцать дюймов! Вы меня уродиной выставить хотите перед австрийским атташе?!

Швеи испуганно тянули шелковые шнуры, отчего юная графиня синела лицом, но упрямо держала плечи.

Диана одевалась сама за ширмой из тисненой кожи. Ее наряд, сшитый мадам Клеманс к балу, обошелся без кричащей мишуры. Тяжелый матовый атлас цвета темного грозового неба, распашные рукава по русскому обычаю, отороченные тончайшим серебряным кантом, и глухой вырез, открывавший лишь строгую линию ключиц и безупречно бледную, точеную шею. Никаких фамильных бриллиантов у бедной тамбовской дворянки быть не могло, и Диана намеренно не стала брать взаймы фальшивые подвески. Единственным украшением на ее платье сверкал золотой фрейлинский шифр с вензелем "МФ" на голубой андреевской ленте.

- Замятина! - Окликнула ее Воронцова через плечо, разглядывая в зеркало, как Диана выходит из-за ширмы, натягивая длинные лайковые перчатки. - Вы опять в сером? Похожи на монахиню из Смольного монастыря. Неужто ваш дядюшка не мог раскошелиться на лионский бархат? Сегодня весь дипломатический корпус будет в зале. Лорд Бьюкенен привел своих племянников, а князь Долгорукий обещал представить сибирских золотопромышленников. Вас же никто не заметит!

- Фрейлину замечают не по перьям, графиня, а по тому, насколько тихо шуршит ее шлейф, когда Ее Высочеству требуется стакан воды. - Спокойно ответила Диана, проверяя, плотно ли сидит заколка с маленьким сапфиром в темных волосах.

Воронцова фыркнула, но в ее светлых глазах мелькнула застарелая злость. После инцидента у Казанского собора, когда Аглая одним движением превратила назревающий бунт в верноподданнический восторг, позиции Замятиной в свите стали непоколебимы. Сама гофмейстерина Куракина вчера за чаем сухо бросила:

"Замятина не по годам сдержанна. Из таких выходят настоящие статс-дамы, а не вертихвостки для польских мазурок".

В восемь вечера анфилады Зимнего дворца дрогнули под первыми аккордами придворного оркестра. Николаевский зал, колоссальный, залитый светом трех тысяч восковых свечей в хрустальных люстрах, напоминал сверкающее море золота, бархата и бриллиантов. По паркету, натертому до зеркального блеска, неторопливо двигалась блестящая толпа. Белые колеты кавалергардов перемежались алыми доломанами гусар, черными фраками дипломатов и парчовыми нарядами статс-дам. В воздухе стоял ровный, гулкий шуршащий гул. Звук, который рождают миллионы рублей, зашитые в позументы, ленты орденов Андрея Первозванного и французские кружева.

На возвышении под алым балдахином с золотыми горностаями стояла царская фамилия.

Император Александр II, казавшийся моложе своих лет в парадном общегенеральском мундире, благосклонно кивал проходящим парами послам. Рядом с ним сидела императрица Мария Александровна. Смертельная бледность чахотки была скрыта румянами, но сухие, дрожащие пальцы государыни непрерывно теребили бриллиантовый веер.

Чуть позади стояли молодые.

Александр Александрович, широкоплечий, мощный, затянутый в темный мундир с серебряными казачьими шнурами, держался с солдатской монументальностью. Его лицо, чисто выбритое по уставу 1866 года, лишь с аккуратными светлыми усами, выражало спокойную, уверенную силу. Никакой неловкости или нервозности. Рядом с ним Мария Федоровна в пышном платье из серебряного глазета и большой бриллиантовой диадеме казалась воплощением юности и грации. Она улыбалась открыто и лучезарно, склоняя голову перед иностранными дипломатами с той природной искренностью, которая за четыре дня пленила весь петербургский двор.

Диана замерла на третьей ступени свиты, справа от княжны Вяземской. Ее взгляд методично сканировал зал. Она пришла сюда не танцевать. У нее была задача.

Утром, перебирая свежие депеши из Берлина, доставленные с курьером министерства иностранных дел, Диана перехватила краткую выжимку из британской "The Morning Post". В Лондоне выходила передовица, в которой брак цесаревича с датчанкой прямо назывался "антигерманским заговором Петербурга и Копенгагена, грозящим европейскому миру новым переделом границ на Балтике". Статья уже спровоцировала нервозность на Лондонской бирже, и курс русских пятипроцентных облигаций просел на полтора пункта.