- Ур-р-р-а-а-а-а-а-а!
Высокий студент с прокламациями стоял посреди этого ревущего моря, растерянно глядя на яркие датские ленты в своих руках. Вбрасывать прокламации в толпу, которая только что зашлась в искреннем народном восторге, было бессмысленно и смешно. Политический демарш был с треском провален.
Жандармский ротмистр медленно вложил шашку в ножны, с диким, нескрываемым изумлением разглядывая молодую фрейлину, которая за тридцать секунд сделала то, для чего ему потребовался бы целый эскадрон. Но в этой всеобщей эйфории, когда толпа качнулась вперед, подхваченная мощным людским валом, случилось непредвиденное. Кто-то из задних рядов напер на оцепление. Двухметровый кавалергардский конь испуганно заржал, подавшись боком, и тяжелая масса народа буквально выплеснулась на мостовую, прямо на Диану.
Диана поскользнулась на мокром песке. Тяжелый купол кринолина зацепился за чугунную тумбу мостовой. Опора ушла из-под ног, и она полетела навзничь, прямо под копыта испуганной лошади и сапоги надвигающейся толпы.
"Все... конец". - Успела вспыхнуть холодная мысль.
И в ту же секунду чьи-то мощные, стальные руки подхватили ее из темноты. Рывок был настолько сильным и властным, что Диана буквально взлетела в воздух, оторвавшись от земли. Ее спина плотно прижалась к широкой, горячей мужской груди, а жесткая ладонь, обтянутая мокрой от дождя качественной суконной перчаткой, намертво зафиксировала ее за талию, мгновенно выдергивая из-под падающего кавалергардского коня. Они влетели в глубокую нишу между двумя массивными гранитными колоннами собора.
Диана тяжело, прерывисто задышала. Корсет сдавил грудную клетку, сердце колотилось где-то у самого горла, а лицо пылало от бешеного притока крови.
- Вы с ума сошли, барышня? - Раздался над самым ее ухом низкий, бархатный, дрожащий от гнева и сдерживаемой страсти мужской голос. - Вы хоть понимаете, что еще секунда и вас растоптали бы в пыль?
Диана резко повернула голову. Она стояла, зажатая между холодной гранитной стеной собора и его телом. Настолько близко, что ощущала капли дождя на его лице и запах хорошего табака, влажной шерсти и чесночного мыла.
Перед ней стоял Роман Воронецкий. Ему было тридцать. Блестящий присяжный поверенный, трибун Окружного суда, воспитанник Лорис-Меликова. На нем было строгое темно-синее пальто с поднятым воротником и помятый цилиндр, из-под которого выбились темные, мокрые от дождя кудри. Его лицо с резкими, породистыми чертами, высокими скулами и пылающими темными глазами находилось в каких-то трех сантиметрах от ее лица.
Он все еще не отпустил ее. Его левая рука продолжала сжимать ее талию сквозь ткань пепельного поплина и жесткие кости корсета, ощущая тонкость её стана, а пальцы правой руки случайно или невольно касались ее обнаженной, дрожащей от холода шеи у самого выреза воротничка.
Диана замерла.
Впервые за все время пребывания в этом веке ее железный самоконтроль дал глубокую и опасную трещину. Это не был светский ухажер, а сильный, страстный, невероятно умный мужчина, от которого исходила такая дикая волна физической энергии, что у Дианы перехватило дыхание. Она чувствовала движение его грудной клетки и учащенно бился его пульс под сукном пальто. В его темных зрачках отражались огни факелов Невского проспекта и... искреннее изумление.
- Вы... - Выдохнул Воронецкий, не сводя глаз с ее губ, тронутых легким морозным румянцем. - Вы та самая фрейлина Замятина?
- Вы слишком крепко держите меня, господин Воронецкий. - Тихо произнесла Диана, не отводя взгляда. Ее голос прозвучал удивительно низко и чувственно. - Это не соответствует регламенту судебных установлений.
Воронецкий судорожно вздохнул. Его взгляд скользнул по ее полураскрытым губам, темным глазам, в которых не было и тени девичьего испуга, лишь ледяной ум и какая-то пугающая, древняя, женская загадка. Пальцы на ее шее чуть сжались, задержавшись на коже на секунду дольше, чем требовала приличность, словно он пил этот мгновенный, электрический ток, пробежавший между ними.
- Черт возьми. - Вполголоса пробормотал Роман, и в его голосе проскользнула настоящая, нескрываемая страсть. - Кто вы такая? Что за бесовство вы сейчас устроили на паперти? Вы сорвали протест студенчеству одним броском серебряных монет и дешевеньких лент!
- Я спасла жизнь десятку этих глупых мальчишек, Роман Александрович. - Ответила Диана, чувствуя, как тепло его ладони сквозь корсет жжет ее талию. - И уберегла вас от необходимости защищать их в суде по статье о государственном бунте. Вы должны быть мне благодарны.
Воронецкий медленно, с явным неохотой разомкнул руки, шаг за шагом отступая на полшага. Но его взгляд продолжал жечь ее с неслабеющей силой.
- Вы опасны, Аглая Платоновна. - Произнес он, оправив пальто и не спуская с нее глаз. - Поразительно, невероятно опасны. Вы торгуете эмоциями толпы так же легко, как коробейники в Гостином дворе калачами. Законом здесь и не пахнет.
- Закон без любви народа это всего лишь исписанная бумага, господин адвокат. - Отрезала Диана, поправляя сбившийся боннет и возвращая себе маску ледяной фрейлины. - До встречи в Аничковом дворе.
Она повернулась и легкой, гордой походкой выскользнула из ниши колоннады, направляясь к своей карете. Воронецкий остался стоять у гранитного столба, провожая ее взглядом. Его пальцы все еще помнили тонкость ее талии и шелковистую прохладу кожи на ее шее.
Когда Диана вернулась в карету, Воронцова сидела ни жива ни мертва, с диким страхом разглядывая попутчицу:
- Вы... вы живы? Что там произошло? Почему они орут "Ура"?
- Все под контролем, графиня. - Сухо ответила Диана, вытирая платочком капли дождя с перчаток. - Народ ликует. Можете продолжать читать ваш французский роман.
Свадебный кортеж без единого инцидента миновал Казанский собор, проследовал по Невскому проспекту и под непрерывный рев многотысячной толпы въехал на Дворцовую площадь.
Вечером того же дня в Малом кабинете Зимнего дворца было жарко натоплено.
За массивным письменным столом из красного дерева сидел граф Петр Андреевич Шувалов. Генерал-адъютант, шеф корпуса жандармов и начальник Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. В столице его за глаза с трепетом и ужасом называли "Петром IV". Это был человек пятидесяти лет, с сухим, желчным лицом, выбритым до синевы подбородком и холодными, абсолютно обесцвеченными глазами палача и аналитика.
Перед ним стояли генерал Лорис-Меликов и Диана.
Шувалов медленно перелистывал донесение ротмистра жандармерии о происшествии у Казанского собора. Сухой палец шефа жандармов постукивал по сафьяновой папке.
- М-да. - Наконец произнес Шувалов своим знаменитым, глухим, бесстрастным голосом. - "Фрейлина Замятина бросила ленты и серебро... Толпа перешла к изъявлению верноподданнических чувств... Прокламации не распространялись".
Он поднял тяжелый взгляд на Диану:
- Вы нарушили высочайше утвержденный диспозиционный порядок шествия, барышня. Самовольно покинули экипаж. За подобные вещи в военное время предают суду.
- В мирное время за такие вещи награждают орденами, граф. - Спокойно, без тени страха ответила Диана, глядя шефу тайной полиции прямо в глаза. - Если бы ваши жандармы начали обнажать шашки перед Казанским собором, через два часа корреспондент "The Times" уже отправлял бы по телеграфу в Лондон статью о "кровавой расправе над петербуржцами". Курс русских государственных бумаг на Берлинской бирже наверняка завтра утром упал бы на три пункта. Я сберегла казне несколько миллионов рублей.
Шувалов чуть приподнял седую бровь. На его сухом лице проступило то редкое выражение, с каким старый коллекционер рассматривает невероятно редкий и ядовитый экземпляр заморского паука.
- Какая осведомленность в финансовых вопросах для тамбовской девицы. - Медленно проговорил Шувалов, переглянувшись с Лорис-Меликовым. - Михаил Тариэлович, вы были правы. Ваша протеже не просто фрейлина. Это... весьма своеобразный инструмент.
