Невский проспект встретил кортеж колокольным штормом.
Знаменская церковь, Сергиевская, Владимирская, храм Спаса на Сенной, Казанский собор, десятки петербургских колоколен ударили одновременно. Этот тяжелый, басовитый, бронзовый гул заставлял дрожать стекла карет. Из окон верхних этажей на мостовую и на головы кавалергардов летели лепестки поздних астр, бумажные серпантины и цветные ленты.
Карета Дианы плавно качнулась на рессорах, въезжая на Аничков мост. Знаменитые бронзовые кони Клодта блестели мокрыми крупами под утренней моросью. И именно здесь, за Аничковым дворцом, Диана увидела первые симптомы надвигающегося кризиса.
Плотность толпы вдоль тротуаров резко возросла. За спинами гвардейского оцепления и пеших городовых стояла пестрая, беспокойная масса. Но если у Николаевского вокзала это были в основном почтенные мещане, торговцы, чиновники в вицмундирах и дородные купчихи, то ближе к Садовой улице и Гостиному двору в толпе все чаще мелькали совсем другие фигуры.
Молодые люди в поношенных студенческих пледах, широких драповых пальто, с длинными, растрепанными волосами и суковатыми палками в руках. Студенты университета, Медико-хирургической академии, Технологического института. Разночинная, недовольная, нищая столичная интеллигенция. Они не кричали "Ура!", не срывали с голов фуражки и стояли, плотно сжав губы, с откровенным, вызывающим прищуром разглядывая золоченые кареты, кавалергардские кирасы и шелковые боннеты фрейлин.
- Вы поглядите на этих мерзавцев. - Прошипела Воронцова, заметив эти угрюмые лица и поспешно задергивая шелковую занавеску. - Смотрят, будто повесить нас всех хотят прямо на этих фонарях! Какая дерзость! Куда только смотрит граф Шувалов?!
"Шувалов смотрит прямо перед собой". - Подумала Диана, уловив впереди, у чугунной решетки сквера Казанского собора, темно-синие мундиры жандармского эскадрона. - "И его люди готовы отдать приказ к атаке при первой же попытке сорвать церемониал".
Кортеж приближался к площади перед Казанским собором. Грандиозная полукруглая колоннада Воронихина казалась в этот пасмурный день особенно строгой и темной. На монументальных ступенях, у подножия бронзовых памятников Кутузову и Барклаю-де-Толли, сгрудилась огромная, многотысячная человеческая пробка. Здесь напор толпы достиг опасного предела: пехотные солдаты оцепления, сцепившись локтями, с трудом удерживали напор массы, которая буквально нависала над мостовой.
И тут Диана увидела их. У левого крыла колоннады, прямо напротив чугунного тумбика, определявшего край тротуара, стояла группа из шести или семи молодых людей. В центре этой группы возвышался высокий, широкоплечий мужчина в засаленном студенческом сюртуке и мятой фуражке. Под полами его широкого пальто Диана разглядела не цветы и не флажки, а тугие пачки свежеотпечатанных бумажных листков. Подпольных прокламаций. Прямо напротив них, на взмыленном коне, замер жандармский офицер. Его правая рука уже лежала на эфесе драгунской шашки, а за его спиной вздыбились кони целого полуэскадрона Третьего отделения.
Дворцовый церемониал и революционный взрыв разделяли считанные секунды. Стоит студентам сделать шаг вперед, швырнуть прокламации под ноги лошадям цесаревны, и жандармы врежутся в толпу. Начнутся крики, нагайки, копыта, паника, давка на ступенях собора...
Решение в голове Дианы оформилось с той молниеносной четкостью, с какой срабатывает аварийный алгоритм на крупном производстве. Это была чистая, классическая технология перехвата инициативы при угрозе массовых беспорядков.
- Остановите карету! - Громко приказала Диана, перегибаясь через каретное окно и обращаясь к кучеру на козлах.
- Что вы делаете?! Вы сошли с ума! - Визгливо крикнула Воронцова, хватая ее за рукав пепельного платья. - Карета свиты не имеет права останавливаться! Это нарушение высочайшего маршрута!
Диана силой вырвала рукав из пальцев графини.
- Сидите тихо, Катиш, если не хотите, чтобы вас прямо здесь вытащили из кареты и затоптали! - отрезала она с такой сокрушительной стальной интонацией, что Воронцова растерянно осела на бархатный диван, глотая воздух. Карета Дианы, шедшая в хвосте основной свитской колонны, притормозила у самого края тротуара в каких-нибудь десяти шагах от группы студентов и колоннады собора. Диана резко дернула бронзовый фиксатор, распахнула тяжелую дверцу и, не дожидаясь подножки и помощи лакея, ступила прямо на мокрый речной песок мостовой.
Шелковый поплин ее платья взметнулся, обнажив подшитый серым бархатом край кринолина. Не обращая внимания на летящую из-под копыт кавалергардов грязь, моросящий дождь и обжигающий ветер, фрейлина Замятина решительно шагнула прямо к цепи оцепления.
- Назад, сударыня! Назад! - Осадил разгоряченного коня жандармский ротмистр, заслоняя ее крупом лошади. - Прочь с мостовой, здесь не место дамам!
Диана не отступила ни на вершок. Она не кричала и не повышала тона, ее голос прозвучал с той сухой, не знающей возражений отчетливостью, с какой высшее сословие отдавало распоряжения исполнителям:
- Попридержите коня, господин ротмистр. Фрейлина Ее Высочества Замятина. Немедленно осадите людей назад и обеспечьте проход.
Она не суетилась, лишь повернулась плечом, позволяя офицеру увидеть золоченый вензель на банте у левого плеча и ледяное, надменное выражение лица, в котором читалась абсолютная готовность назвать его фамилию лично графу Шувалову.
Ротмистр мгновенно считал статус. Окрик застрял у него в горле, натянутый повод заставил жеребца присесть на задние ноги, а рука в перчатке машинально взметнулась к козырьку:
- Виноват, сударыня. Опасно здесь!
- Я знаю, что делаю. - Не оборачиваясь, бросила Диана и сделала шаг навстречу замершим студентам.
Ротмистр поперхнулся словами, судорожно натянул поводья и осадил коня в сторону.
Диана развернулась к толпе, тем самым студентам, которые уже вытащили пачки прокламаций из-под полы пальто. Она не стала читать им нотации, призывать к порядку или грозить каторгой.
Еще утром в Запасном дворце, когда гофмаршальская часть снабжала фрейлин парадными принадлежностями, Диана обратила внимание на плетеные корзины с датско-русскими шелковыми розетками и памятными лентами "Даннеброг", предназначенными для раздачи на вечернем рауте в Зимнем. Пока Воронцова спорила с гардеробщицей из-за кружев, Диана хладнокровно сунула увесистую связку этих лент в свою глубокую муфту, а в ридикюль ссыпала тяжелые разменные полтинники из выданных ей накануне казенных подорожных. Опыт массовых уличных мероприятий подсказывал, что в плотной толпе нет лучшего громоотвода, чем яркий символ и звонкая монета.
Теперь этот расчет должен был сработать.
- С праздником, господа! - Звонко произнесла Диана, и её голос перекрыл даже колокольный гул. - С праздником русской науки и русской молодежи! Великая княгиня Мария Федоровна приветствует будущее нашей империи!
Диана бросила ленты, которые она прятала в муфте. Студент с прокламациями машинально поймал брошенную связку розеток. Его руки, готовые выхватить подпольный листок, оказались намертво заняты яркими шелковыми лентами. Толпа вокруг замерла в нерешительности. В эту же секунду Диана развернулась к мальчишкам-газетчикам и лоточникам, ютившимся у решетки собора с лотками сдобных калачей:
- Ребята! Кто громче всех крикнет "Ура нашей цесаревне", получит по целковому!
Диана выхватила из ридикюля горсть тяжелых серебряных монет и с широким, почти артистическим размахом бросила их над головами мальчишек. Серебряный дождь звеняще рассыпался по паперти Казанского собора.
- Ур-р-р-а-а-а-а! - Разорвал промозглый воздух отчаянный, дикий, тысячеголосый мальчишеский вопль. - Ура великой княгине! Здравия желаем Марии Федоровне!
Этот детский искренний взрыв сработал как детонатор. Толпа, секунду назад готовая слушать агитаторов или разбегаться от жандармских нагаек, подхватила этот вопль. Тысячи взрослых, бородатых, серьезных мужчин - купцов, мещан, извозчиков и тех самых студентов, в едином порыве сорвали с голов шапки и цилиндры, взметнув их в воздух:
