- Господин Воронецкий путает гласность с дешевой популярностью. - Холодно ответила Диана.
- Возможно. - Согласился Лорис-Меликов. - Но толпа на улицах не отличает одного от другого. Если кортеж цесаревны встретят свистом или подметными письмами у Казанского собора, триумф Царского Села пойдет прахом. Шувалов намерен стянуть к Невскому два полка жандармов и разгонять любых подозрительных нагайками. Но нагайки на глазах у иностранных корреспондентов это позор для государя.
- Это катастрофа для имиджа империи. - Машинально поправила Диана, вспомнив события 9 января 1905 года и тут же осеклась, вернувшись к словарю эпохи. - Это уронит достоинство короны перед всей Европой.
Лорис-Меликов внимательно посмотрел на нее, уловив незнакомое слово, но переспрашивать не стал:
- Вот именно. Нужен другой путь. Шувалов мыслит железом и острогом. Я мыслю политикой. А вы, как я вижу, умеете действовать там, где бессильны и жандармы, и министры. Подумайте над этим, фрейлина Замятина. До пятницы осталось сорок восемь часов.
Генерал коснулся двумя пальцами козырька форменной фуражки и неторопливо зашагал по галерее, оставив Диану наедине с морозным ветром.
Она перевела взгляд на золоченые купола Екатерининского собора. Внутри нее разворачивался четкий план операции "Казанский собор". План, в котором нагайкам Шувалова и прокламациям студентов предстояло разбиться о чистую психологию толпы. Впереди был Санкт-Петербург. Начиналась битва за Невский проспект.
-------------------
Примечание: Александру Александровичу тогда был 21 год, и он ещё не носил той бороды, которую привыкли видеть наши современники на портретах. Ниже фотография будущего императора Александра III в те годы.
Пахитоса - это тонкая папироса, которую в XIX - начале XX века заворачивали не в бумагу, а в лист, покрывающий кукурузный початок, либо использовали соломку в качестве мундштука. Слово пришло из испанского языка (pajitos- "соломинки").
Глава 6. Золоченая карета на Невском.
Утро 28 сентября 1866 года в Санкт-Петербурге не обещало милосердного дня. Над Балтикой висели тяжелые, свинцовые тучи, ассоциирующимися у Дианы брюхом низко летящего исполинского дирижабля. С Невы дул сырой, пронизывающий до костей ветер, который гнал по мостовым мелкую водяную пыль. Но столица Российской империи не замечала непогоды.
Город жил, дышал и клокотал, словно гигантский парусник, входящий в штормовую гавань перед великим маневром. Невский проспект от полукруглого здания Николаевского вокзала до самой Дворцовой площади превратился в одну огромную, слепящую глаза декорацию. Вся частная езда была строго воспрещена еще с вечера: ни извозчичьих пролеток, ни купеческих саней, ни даже почтовых омнибусов. Мостовую, выложенную дубовым торцом, сплошь засыпали свежим, мелким речным песком, чтобы лошади августейшего кортежа не поскользнулись на осклизлом камне.
По обеим сторонам проспекта через каждые десять саженей возвышались деревянные мачты, обвитые гирляндами из свежих еловых лап и увенчанные национальными бело-сине-красными флагами и алыми датскими полотнищами с белым крестом "Даннеброг". На балконах доходных домов, купеческих особняков, иностранных банков и кондитерских Крафта и Вольфа, несмотря на ледяную морось, теснилась нарядная публика. Бороды купцов блестели от капель дождя, дамы в тяжелых ротондах из собольего и лисьего меха жмурились от ветра, а гимназисты в форменных фуражках карабкались на чугунные тумбы и фонарные столбы, не обращая внимания на окрики городовых.
Диана сидела в третьей закрытой придворной карете, глубоко утонув в мягком сиденье, обитом темно-синим узорчатым бархатом. Напротив нее расположилась графиня Екатерина Воронцова. Юная аристократка была бледнее обычного. Вчерашний ночной конфликт в Запасном дворце и жесткий отпор Замятиной нанесли чувствительный удар по ее надменности, но не исправили характера. Воронцова прятала руки в пышную муфту из горностая, сжимала в пальцах флакончик с нюхательной солью и непрерывно вздыхала, с ужасом разглядывая сквозь запотевшее каретное стекло петербургскую толпу.
На Диане было парадное дневное платье из пепельно-серого шелкового поплина. Корсет, затянутый по всем правилам дворцового регламента, держал осанку так, словно вдоль позвоночника продели стальной прут. Закрытый кружевной воротничок подходил к самому подбородку, а темно-синий бархатный боннет с шелковыми лентами, плотно завязанными под левым ухом, надежно удерживал тяжелый узел темных волос.
В карете пахло сухим лавандовым мылом, влажным шелком, духами Воронцовой и тем особенным, въедливым запахом казенного угля и мастики, который сопутствовал каждому выезду Императорского двора.
Через стекло Диана видела, как на перроне Царскосельского вокзала замер спецпоезд.
Звуковой вал, катившийся со стороны Загородного проспекта, возрастал с каждой секундой. Когда из дверей Императорского павильона показался государь Александр II в генеральском мундире с андреевской лентой, ведущий под руку великую княгиню Марию Федоровну, юную Минни, облаченную в белую бархатную ротонду с горностаевой опушкой, над толпой прошел первый, сокрушительный удар многотысячного "Ура!"
- Вы только послушайте эти дикие голоса. - С брезгливой миной пробормотала Воронцова, боязливо откидываясь на спинку дивана. - Орут, точно на псарне. Какая неотесанность... И ради кого? Ради датской девчонки, которая еще неделю назад знать не знала, как пишется слово "Православие"!
Диана даже не повернула головы. Её взгляд, холодный и сфокусированный, скользил по фасадам зданий, оценивая диспозицию сил.
"Катиш, как её называют здесь, наивна и живет в мире иллюзий девятнадцатого века". - Думала Диана, настраивая свой внутренний аналитический локатор. - "Она думает, что этот въезд просто красивая прогулка в золоченой коробке и не понимает, что сейчас на Невском проспекте разворачивается масштабнейшая PR-акция десятилетия. Брак с датчанкой это не просто свадьба. Это геополитический ответ Бисмарку, это демонстрация устойчивости династии после выстрела Каракозова в апреле, это попытка показать Европе, что Россия не забилась по норам от страха перед революционерами".
Слова Лорис-Меликова, сказанные накануне у мраморной балюстрады в Царском Селе, стояли у нее в ушах жесткой формулировкой: "Студенческие кружки готовят выходку у Казанского собора... Они хотят вбросить в толпу подметные листки о „немецком ярме“ и расточительстве двора... Шувалов настроен действовать нагайками... Подумайте над этим, фрейлина Замятина".
"Нагайки у Казанского собора на глазах у пятидесяти иностранных корреспондентов". - Методично раскладывала риски Диана. - "Это готовый медийный пожар. „Кровавая встреча датской принцессы“, „Русское варварство у стен главного храма“. Если в толпе начнется давка, а казаки и жандармы станут рубить студентов прямо перед каретой свадебного кортежа, Минни получит тяжелейшую психологическую травму на всю жизнь, а репутация цесаревича Александра Александровича будет отравлена еще до того, как они обменяются кольцами в Зимнем дворе".
Кортеж медленно тронулся. Впереди шли головные эскадроны Кавалергардского и Лейб-гвардии Конного полков. Всадники в белых колетах, медных кирасах и касках с двуглавыми орлами сидели в седлах как изваяния, а их кони, исполинские гнедые и вороные заводы, сыпали из-под подков речной песок. За ними катила главная золоченая карета-галлоп, в которой восседали императрица Мария Александровна и молодая цесаревна. За каретой в открытом фаэтоне следовал сам цесаревич Александр Александрович с братьями, и лишь затем двигались кареты свиты и фрейлин.
