Большая церковь Воскресения Христова встретила кортеж ослепительным пламенем пяти тысяч восковых свечей и тяжелым, сладким духом драгоценного афонского ладана.
Сплошная позолота резного растреллиевского иконостаса уходила под самые лазурные своды куполов, где парил золотой Дух Святой в виде голубя. На правом клиросе стоял хор придворных певчих в темно-малиновых кафтанах с золотым позументом.
Когда принцесса Дагмар переступила порог храма, хор грянул знаменный распев "Царю Небесный" такой сокрушительной, ангельской мощью, что задрожали хрустальные призмы гигантских паникадил.
Диана опустила край мантии на разостланный посреди церкви золотой парчовый ковер и плавно отступила на положенное место у правых клиросных перил.
Началось священнодействие. Из царских врат в преднесении золотых рипид и диаконов с пудовыми свечами вышел митрополит Санкт-Петербургский и Новгородский Исидор. Престарелый владыка в белом клобуке с алмазным крестом и тяжелом, шитом крупным жемчугом саккосе казался библейским патриархом. Рядом с ним, держа в руках требник в серебряном окладе, встал протопресвитер Василий Янышев. Наступила кульминация, ради которой дипломаты всех европейских дворов жадно впивались глазами в фигуру невесты.
Отречение от лютеранства и исповедание православной веры.
По уставу принцесса должна была прочесть Символ веры наизусть. На церковнославянском языке. Без суфлера и бумажки, перед лицом всего двора и правящей династии.
Княжна Вяземская и графиня Воронцова в первом ряду фрейлин подались вперед, затаив дыхание. Они ждали запинки, неловкости, слез, датского акцента, который можно было бы завтра обсмеять в салоне княгини Кочубей.
Дагмар опустилась на колени перед золоченым аналоем. Ее хрупкие плечи под горностаем мантии казались совсем крошечными. Наступила такая тишина, что в алтаре стало слышно шипение оплывающего воска на семисвечнике.
Она подняла голову, глядя прямо на лик Спасителя в иконостасе и заговорила. Голос принцессы, чистый, серебристый, лишенный малейшей дрожи, прозвенел под сводами храма с поразительной, хрустальной ясностью:
- Верую во единаго Бога Отца Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым...
Диана боковым зрением наблюдала за Александром Александровичем. Исполин-цесаревич стоял в трех шагах от нее, вытянувшись во фрунт. Его огромные кулаки в белых замшевых перчатках сжимались с такой силой, что швы мундира потрескивали на широкой спине. Его челюсти сжались до желваков. Он не дышал, беззвучно, одними губами, истово повторяя за ней каждое священное славянское слово, словно вливая собственную жизнь и свою богатырскую волю в эту хрупкую иностранку:
- И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век...
С каждым стихом голос Дагмар крепчал. В нем не было заученной механической скороговорки, лишь та поразительная, обезоруживающая глубина чувства, которую невозможно сыграть по партитуре. Она произносила трудные старославянские падежи и обороты "спокланяема и сславима", "чаю воскресения мертвых" с благоговейной точностью, свидетельствуя перед небом и людьми о своем окончательном выборе.
- И жизни будущаго века. Аминь!
Последнее слово ударило в купол и растаяло в звоне хрусталя. В глазах сурового митрополита Исидора блеснули слезы. Владыка медленно поднял руку с именословным перстосложением, благословляя склоненную принцессу:
- Благословен Бог, просвещаяй всякаго человека, грядущаго в мир!
Затем священнослужители поднесли золотой сосуд со святым миром и тонкую кисть из собольего волоса. Архипастырь омочил кисть в благоуханном елее и начертал знамение креста на челе, очах, ноздрях, устах и персях новообращенной, возглашая громовым басом:
- Печать дара Духа Святаго...
- Аминь, - Тихо, но твердо отозвалась принцесса.
- Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа! Нарекается раба Божия благоверною великою княгинею Мариею Феодоровною!
- Аксиос! - Провозгласил протопресвитер Янышев.
- Аксиос! Аксиос! Аксиос! - Грянул хор сотней мощных голосов, сотрясая стены древней царскосельской церкви.
И в ту же секунду за чугунными окнами дворца с протяжным, утробным ревом дрогнула земля: крепостная батарея у Александровских ворот дала первый залп салюта. Пушечный гром покатился над парками, прудами и казармами Царского Села, возвещая о рождении новой великой княгини Всероссийской. Сто один выстрел.
Императрица Мария Александровна, бледная, прозрачная в своем белом шелку, не выдержала. Она закрыла лицо тонким кружевным платком, и плечи ее судорожно вздрагивали от слез благодарения. Государь Александр II медленно, размашисто перекрестился, и на его измученном заботами лице на миг разгладились глубокие морщины.
Александр Александрович шагнул к нареченной невесте.
Когда он протянул руки и помог ей подняться с колен, их пальцы сплелись открыто, на глазах у всего синклита империи. Цесаревич смотрел на нее так, словно в этой церкви больше не существовало ни государя, ни митрополита, ни европейских послов. Была только она, его Минни, его Мария, его судьба и законная сила.
Графиня Воронцова в первом ряду фрейлин стояла белая как мел, судорожно обмахиваясь веером. Княжна Вяземская опустила глаза в пол, кусая губы. Их мелкая кулуарная интрига рассыпалась в прах перед величием подлинного исторического момента.
После литургии и чина обручения, когда венценосные особы удалились во внутренние покои для интимного фамильного завтрака, Диана вышла на широкую открытую галерею Зубовского флигеля. Холодный морозный воздух ударил в лицо, смывая духоту свечного чада и сладкую тяжесть ладана. Внизу, на заснеженном плацу, лейб-гусары в расшитых ментиках уже строились для церемониального марша, вздымая пики с бело-красными флюгерами.
- Браво, Аглая Платоновна. Поистине, браво.
Диана не вздрогнула. Она плавно повернула голову. Около мраморной балюстрады стоял генерал Лорис-Меликов. Его тонкие губы кривились в едва заметной, насмешливой улыбке истинного ценителя чужого мастерства. Он держал в тонких пальцах незажженную пахитосу,(см. примечания)с нескрываемым интересом разглядывая младшую фрейлину.
- Ваше превосходительство. - Диана обозначила поклон ровно настолько, насколько требовал чин собеседника.
- Вы держитесь великолепно. - Произнес генерал, подходя ближе и опираясь на холодный мрамор перил. - Старуха Куракина после службы во всеуслышание заявила графу Адлербергу, что уездная девица Замятина несет шлейф лучше, чем половина смолянок из первого выпуска. А княгиня Толстая уже третий раз пьет валериановые капли в дежурной комнате. Но меня восхищает другое.
- Что же именно, генерал?
- То, с какой хирургической точностью вы вчера препарировали настроение свиты. - Лорис-Меликов прищурил темные кавказские глаза. - История с упавшим копенгагенским альбомом облетела дворец до заутрени. Ее пересказали государю за чаем. Александр Николаевич был растроган до глубины души. Вы одним ударом выбили почву из-под ног интриганов Зимнего дворца.
- Я лишь помогла правде прозвучать громче лжи, ваше превосходительство. - Ровным почтительным голосом ответила Диана, глядя на маневры гусарских эскадронов. - При дворе ложь распространяется сама по себе, словно холера. А правде требуется... умелая доставка.
Лорис-Меликов тихо, сдержанно рассмеялся:
- "Умелая доставка"... Черт меня побери, где вы набрались этих выражений, барышня? В Тамбове так не говорят даже исправники после третьей рюмки наливки. Впрочем, слушайте меня внимательно, Аглая.
Лицо генерала мгновенно утратило насмешливость, став жестким и сухим:
- Послезавтра въезд в Петербург. Невский проспект будет забит народом от вокзала до Дворцовой площади. Граф Шувалов получил донесение: студенческие кружки разночинцев готовят выходку. Не бомбу, нет. Каракозов напугал их до печенок. Они хотят вбросить в толпу подметные листки о "немецком ярме" и расточительстве двора. Роман Воронецкий вчера на собрании молодых юристов открыто заявил, что гласность должна коснуться и расходов на царскую свадьбу. Роман горяч, его авторитет среди молодежи растет с каждым днем.
