Диана медленно повернулась к ней. Ее взгляд, отработанный на десятках допросов у строптивых акционеров и зарвавшихся чиновников, ударил Воронцову словно струей ледяной воды.
- Попробуйте, Екатерина Николаевна. - Произнесла Диана вкрадчивым, шелестящим шепотом, от которого у графини мурашки побежали по шее. - Доложите княгине. Доложите графу Адлербергу. И непременно добавьте, как вы накануне в вагоне поезда первого класса расписывали офицерам и дамам неотесанность государя наследника. Слово в слово. Мы проверим, чью фамилию вычеркнут из фрейлинских списков быстрее. Племянницу статского советника Замятина или дочь графа Воронцова, распускающую клевету на царскую фамилию.
Воронцова поперхнулась воздухом. Краска мгновенно сбежала с ее круглых щек, оставив мертвенную бледность. Она отшатнулась за ширму, судорожно вцепившись в складки сорочки, и больше не проронила ни звука, лишь торопливо загремела баночками с притираниями.
Диана накинула на плечи шерстяную тальму, взяла бархатный ридикюль и вышла в анфиладу коридоров Запасного дворца.
К восьми часам утра Екатерининский дворец превратился в кипящий котел. На парадной мраморной лестнице, ведущей в Большую галерею, стоял сплошной шорох тяжелых шелков, звяканье золоченых шпор и негромкий гул сотен голосов. Здесь собирался весь цвет империи. Съезжались статс-дамы, камергеры, сенаторы, посланники великих европейских держав. Фрейлинский корпус малого двора выстроился в приемной зале Зубовского флигеля. И здесь весть о ночных событиях уже успела пустить глубокие, ядовитые корни.
Женская половина двора раскололась ровно по тем линиям, которые Диана просчитала еще в поезде. Старшие фрейлины старого николаевского призыва во главе с пятидесятилетней графиней Анной Васильевной Толстой, монументальной дамой с тремя бриллиантовыми шифрами на тяжелой груди встретили появление Замятиной гробовым, ледяным презрением. Для них Аглая была воплощением наглого вторжения безродной провинции в заповедный круг родовитой знати.
- Вы только поглядите. - Громко, ничуть не скрываясь, шептала графиня Толстая своей кузине, фрейлине княжне Троекуровой, разглядывая Диану в золотой лорнет. - Шерстяное платье от Клеманс, скромница из монастыря, а хватка как у ямщика на тракте. Говорят, вчера самолично бросилась под ноги цесаревичу, чтобы привлечь монаршее внимание! Каково бесстыдство? Порфирий совсем ум потерял на старости лет, проталкивая этакую пройдоху к датчанке!
Рядом ядовито ухмылялась княжна Вяземская, креатура Зимнего дворца, тонкая, как жердь, девица с длинным птичьим носом, поставленная следить за каждым шагом молодой четы в интересах кружка фаворитки Долгоруковой:
- Полноте, графиня. При дворе цесаревича нынче в моде казацкая простота. Медведи любят неотесанных. Поглядим, как наша тамбовская пастушка станет выносить шлейф на архиерейском служении. Небось на первой же ектении растянется на ковре.
Но среди этого шипения нашлись и те, чей расчет оказался глубже девичьей зависти.
Варвара Шелехова, статная и невозмутимая в своем лиловом придворном наряде, подошла к Диане открыто, на глазах у всей злословящей группы. В ее руке была тонкая серебряная коробка с мятными пастилками.
- Возьмите одну, Аглая Платоновна. - Произнесла Варвара громко, так, чтобы каждое слово разнеслось по зале. - В церкви будет душно от ладана, служба продлится три часа. Ее Высочество принцесса Дагмар утром изволила лично осведомиться у гофмейстерины, здорова ли госпожа Замятина после вчерашней дороги. Светлейшая была весьма... удивлена такой монаршей заботой о сверхштатной фрейлине.
Толстая поперхнулась готовой колкостью, а лорнет в ее пальцах мелко дрогнул. Вяземская прикусила нижнюю губу. Одно дело травить беззащитную сироту из Тамбова, и совсем другое нападать на человека, о чьем здоровье справляется будущая цесаревна.
Диана церемонно склонила голову, взяв пастилку:
- Премного благодарна за заботу, Варвара Дмитриевна. Мой единственный долг быть полезной Ее Высочеству в этот священный день.
К ним неслышно подошла баронесса Клеопатра Николаевна Розен, пожилая, тихая дама с умными грустными глазами, много лет состоявшая при больной императрице Марии Александровне. Она тронула Диану за локоть сухими пальцами, унизанными траурными кольцами с черной эмалью:
- Не слушайте злых языков, дитя мое. - Негромко проговорила старая баронесса по-французски. - В этих стенах искренность почитают за преступление, а верность за интригу. То, что вы сделали вчера для бедной Минни... это спасло ее от жестокой бессонницы. Цесаревич перед утренним докладом сиял, как начищенный штуцер. Государь это заметил. Держитесь около девочки. Ей понадобится щит от столичных волков.
- Я сделаю всё, что в моих силах, сударыня. - Так же тихо ответила Диана, встретив теплый взгляд старой фрейлины.
Первая союзница была найдена. И союзница ценнейшая: баронесса Розен знала все тайные ходы Зимнего дворца и пользовалась глубоким уважением угасающей императрицы.
В девять часов утра тяжелые створки внутренних покоев распахнулись.
В залу вошла старая гофмейстерина светлейшая княгиня Куракина. Ее черный шелк шуршал о ковры, бриллиантовый вензель на груди слепил глаза, а клюка с золотым набалдашником стучала по паркету с неумолимостью похоронного колокола. Острый взгляд старухи скользнул по рядам фрейлин, споткнулся на Воронцовой, стоявшей с красными глазами, и остановился на Диане. На морщинистом лице княгини не дрогнул ни один мускул, но в сухости старческого голоса послышался металл:
- Смирно, барышни. Ее Высочество изволит выйти к свите. Замятина на правый фланг, к шлейфу малой мантии. Воронцова за графиней Толстой. И упаси вас Господь хоть единым вздохом нарушить благочиние.
Воронцова за спиной Дианы едва слышно заскрипела зубами, но перечить воле гофмейстерины не посмела.
Выход августейшей невесты заставил замолчать даже самых закоренелых сплетниц. Дагмар не шла. Она словно плыла в облаке белого серебряного глазета. Русское придворное платье, пошитое лучшими столичными мастерицами по жестким канонам петровского указа, преобразило хрупкую датчанку. Глубокий корсаж из серебряной парчи подчеркивал осиную талию; широкие, ниспадающие до пола распашные рукава открывали тонкие руки в шелковых митенках; тяжелый подол, шитый чистым серебром и речным жемчугом, держал безупречную форму колокола. На плечах принцессы лежала пунцовая бархатная мантия, подбитая горностаем. Малая алмазная диадема в темных волосах сверкала холодным огнем в лучах утреннего солнца, пробивавшегося сквозь дворцовые окна. Но поразительнее всего было ее лицо. Ни тени вчерашней девичьей растерянности. Подбородок высоко поднят, темные выразительные глаза сияли глубоким внутренним светом, а на губах играла та легкая, пленительная полуулыбка, которая навсегда станет визитной карточкой великой княгини Марии Федоровны. Она знала, что сегодня она отрекается от веры предков, от датского лютеранства и родного имени Дагмар. Она умирает для Дании, чтобы родиться для России.
Поравнявшись с Дианой, принцесса на долю секунды замедлила шаг. Ее пальцы в кружевной митенке коснулись края бархатной мантии, передавая шлейф в руки младшей фрейлины. Взгляды их встретились. В глазах Дагмар мелькнуло немое, теплое понимание: "Я помню. Я верю вам".
Диана приняла тяжелый край бархата с горностаем изящным экономным движением, не сделав ни единого лишнего взмаха руками. Так, словно делала это много раз. Тело помнило прежние уроки.
Серебряные фанфары возвестили начало шествия. Процессия двинулась через бесконечные золоченые анфилады Большого Екатерининского дворца. Впереди выступали церемониймейстеры с жезлами из черного дерева, увенчанными золотыми орлами; за ними следовали камер-юнкеры и флигель-адъютанты; следом шагал сам государь император Александр II под руку с угасающей императрицей Марией Александровной.
За ними шел цесаревич Александр Александрович. В парадном темно-зеленом мундире лейб-гвардии Гусарского полка, с золотыми шнурами, туго обтягивавшими его колоссальную грудь, он казался ожившим гранитным монументом. Он не сводил глаз с идущей впереди невесты, и в каждом его шаге чувствовалась та несокрушимая, спокойная сила, которая отметала любые сомнения в прочности этого союза.
