Шелехова, будучи опытным придворным игроком, поняла намек без слов. Она цепко перехватила Воронцову за локоть и потянула назад:

- Графиня, мадам де Розендорф... Оставим Их Высочества. Протокол малой гардеробной требует нашего присутствия в приемной зале.

Датская гофмейстерина, утирая слезы умиления, торопливо засеменила к выходу. Воронцовой не оставалось ничего другого, как с досадой отступить за порог.

Диана бережно подняла с ковра сафьяновый альбом, проверила, не помялись ли углы с датским гербом, и положила его на столик. Поднявшись, она бесшумно опустилась в безупречный реверанс у самой стены, опустив взгляд и превратившись в безмолвную тень.

Цесаревич, все еще держа руку Дагмар в своей широкой ладони, обернулся на шорох платья. Его внимательные серые глаза скользнули по Диане, оценив ее невозмутимость, бережное обращение с упавшей памятной реликвией и то, как ловко эта новая незнакомая фрейлина выставила лишних свидетелей за дверь.

- Кто это с вами, Минни? - Негромко спросил Александр по-русски, кивнув на застывшую у портьеры фигуру.

Дагмар промокнула платочком ресницы и улыбнулась сквозь остатки слез, взглянув на Диану:

- Это моя новая фрейлина... Она первая не смотрела на меня сегодня как на диковинного зверька в клетке.

Диана не подняла глаз, сохраняя абсолютное придворное смирение, но внутри нее отчетливо щелкнул невидимый счетчик, первый и самый важный рубеж обороны был взят. Подлинный контакт между наследником и невестой состоялся, а ее собственное присутствие при этом перестало быть чужим.

Глава 5. Царскосельский канон.

Диана проснулась за четверть часа до первого сигнала горниста. Утро в Запасном дворце Царского Села началось с глухого перестука подкованных железом сапог по булыжникам парадного двора. Лейб-гвардии Гусарский полк принимал караулы.

Сквозь узкие рамы фрейлинской комнаты проникал пепельно-сизый сырой рассвет. В покоях стояла густая загородная промозглость, та, особенная, въедливая балтийская сырость, которую не могли изгнать даже две круглые голландские печи, с вечера жарко натопленные березовыми дровами. На мраморном карнизе камина сухо пощелкивали секунды бронзовые часы с крылатой фигурой древнеримской богини победы Виктории, венчающей лавровым венком античный шлем.

Ее новое тело окончательно сдалось чужой железной воле. Фантомные отголоски аварии в малолитражке, тот леденящий удар в висок и визг разорванного металла на перекрестке в Москве ушли на самое дно памяти, сменившись прозрачной, звенящей рабочей концентрацией. Мышцы спины, прежде протестовавшие против жестокой костяной корсетной клетки, за ночь словно срослись с её новым сознанием. Когда босые ступни коснулись холодного наборного паркета, тело Аглаи Замятиной повиновалось беспрекословно, удерживая строгую выверенную вертикаль. Она подошла к фарфоровому умывальному прибору на деревянной тумбе, налила в плоскую чашу ледяной воды и плеснула в лицо, смывая остатки короткого тревожного сна.

В зеркале над тумбой отразилось вчерашнее.

Она отчетливо вспомнила те две минуты в Малой гардеробной Зубовского флигеля, на которых закрылась четвертая глава. Потрескивание свечей в бронзовом канделябре, опрокинутый перламутровый столик, тяжелый доломан цесаревича Александра Александровича, бережно державшего хрупкую датчанку за ладонь, и слова Дагмар, сказанные с легким, певучим акцентом:

"Это моя новая фрейлина... Она первая не смотрела на меня сегодня как на диковинного зверька в клетке".

Вчера ночью цесаревич не дал ей тихо раствориться в складках портьеры. Великий князь медленно выпрямился во весь свой исполинский рост, повернул широкое, чисто выбритое лицо с густыми светлыми усами и окинул застывшую девушку долгим, тяжелым взглядом кавалерийского командира.

- Подойдите ближе, барышня. - Произнес он по-русски. Голос его звучал глуховато, с той подлинной солдатской прямотой, в которой не было ни капли великосветского жеманства. - Ее Высочество еще путает чины и лица в нашей свите. Как ваше имя?

Диана сделала положенные три шага вперед и склонилась в безупречном, бесшумном полупоклоне:

- Аглая Платоновна Замятина, Ваше Императорское Высочество. Младшая сверхштатная фрейлина по ведомству двора.

- Замятина?. - Цесаревич чуть насупил густые брови, припоминая. - Племянница Порфирия Фомича из министерской канцелярии?

- Именно так, Ваше Высочество.

Александр Александрович бросил быстрый взгляд на лежавший на ломберном столике памятный сафьяновый альбом, затем на закрытые двери, за которыми Диана так ловко отсекла любопытную Воронцову со свитой. В его глазах мелькнуло то скупое, но прочное мужское одобрение, какое боевой офицер выказывает толковому ординарцу, не растерявшемуся под внезапным обстрелом.

- Вы поступили умно, мадемуазель Замятина. - Произнес он уже тише, переходя на французский ради невесты. - Лишние глаза в этих покоях нынче опаснее чужих штыков. Минни. - Он с безграничной бережностью коснулся пальцев принцессы. - Запомните это лицо. Перед вами русская дворянка, которая умеет беречь покой своего государя прежде, чем ее об этом попросят по уставу.

Дагмар тогда улыбнулась сквозь остатки слез устало, но искренне, протянув Диане тонкую холодную ладонь для поцелуя. То было не официальное представление по регламенту церемониальной части, а негласный мгновенный выбор сердца, стоивший десятка протекций статских советников.

Но едва Диана вышла в галерею Зубовского флигеля, оставив жениха и невесту наедине, как сумрачный царскосельский коридор преподнес ей второе знакомство. У высоких резных дверей ее нагнал сухощавый господин в безукоризненном темно-синем партикулярном сюртуке. Генерал-адъютант Михаил Тариэлович Лорис-Меликов стоял у колонны из искусственного мрамора, небрежно поигрывая золотой цепочкой бреге. Его внимательный, насмешливый взгляд кавказского барса вскрыл ее маневр с первых секунд.

- Вы предпочли не открытый бой, а невидимый щит, барышня... Берегите себя. Шувалов уже принюхивается к свите.

Тот полуночный разговор с будущим творцом конституционных реформ подтвердил главное: игра вокруг молодой четы шла по-крупному, без скидок на возраст и уездное происхождение.

- Дуняша... да что ж ты, окаянная, кофию не несешь. - Из-за шелковой ширмы в углу донесся капризный, хриплый со сна голос графини Воронцовой.

Шелест батиста возвестил о том, что столичная аристократка изволила проснуться. Графиня высунула даже не лицо по оценке Дианы, а хорошенькую заспанную мордочку из-за складок ткани, часто моргая припухшими веками, и уставилась на Диану, которая уже стояла перед зеркалом в строгом темно-сером платье с глухим стоячим воротничком, ловко закалывая последнюю шпильку в гладкий узел на затылке.

- Вы... вы уже оделись? - Воронцова скривила пухлые губки, смерив попутчицу смесью брезгливости и неподдельного ужаса. - Сами? Без горничной? Господи, какая дикость... Точно кухарка на постоялом дворе.

- Моя горничная осталась в Ольшанке, графиня. - Без тени раздражения на провокацию ответила Диана, застегивая мелкие костяные пуговицы на манжетах. - А ваша осталась на Литейной. Если вы не начнете одеваться сию секунду, через двадцать минут в коридоре покажется княгиня Куракина. Светлейшая не станет слушать оправданий про непричесанные букли.

Воронцова вспыхнула, вспомнив вчерашний конфуз у дверей гардеробной, когда Замятина буквально выставила ее за порог на глазах цесаревича. В ее светлых водянистых глазах вскипела злая, уязвленная спесь родовитой знати, привыкшей видеть в провинциалах бессловесную челядь:

- Не смейте указывать мне, тамбовская выскочка! Вы вообразили, будто вчерашняя выходка с альбомом сойдет вам с рук? Вы нарушили чинопочитание! Вы влезли перед старшей по роду! Я сегодня же доложу гофмейстерине, как вы заискивали перед великим князем, позабыв стыд и скромность девицы благородного звания!