Я поднялся в контору, положил документы на стол и придвинул телефон к окну. Стёкла здесь, по счастью, ещё уцелели — только бумажные полоски крест-накрест наклеили, как и всюду в городе. Светомаскировочные шторы днём держали раздвинутыми, и институтский двор просматривался прекрасно.

— Девушка, соедините меня, пожалуйста, с районным трестом столовых. Да, с тем самым, куда я только что звонил.

— Товарищ, я из Гидролизного института. Только что с вами разговаривал насчёт машины за дрожжами. Скажите, пожалуйста, вы машину сейчас всё-таки нашли?

— Какую машину? — удивились на том конце провода.

— Ту, которая должна была у нас шестьсот кило дрожжей забрать — вот только что во двор въехала.

— Не понимаю. Какую машину? Мы же вам сказали — до завтра ничего прислать не сможем. Кто там к вам приехал?

Я уже открыл рот, чтобы ответить, но тут заметил, что Ступин вдруг замер.

Человек в кожанке что-то ему объяснял, улыбаясь, а мастер всё смотрел на его руку. Потом поднял голову, внимательно вгляделся в лицо приезжего.

— Алло! Александр Сергеевич! — донеслось из трубки. — Вы меня слышите?

Ступин что-то спросил. Человек в кожанке кивнул.

Окно конторы было почти над ними, лица людей я видел во всех деталях — и видел, как мастер вдруг захлопнул журнал, отступил от полуторки. Теперь он говорил громко, размахивая руками, а экспедитор больше не улыбался.

Второй, в ватнике, бросил папиросу и направился к ним — цепкой, напряжённой походкой.

Я эту походку видел множество раз — там, в иной, исчезнувшей жизни и знал, что она означает.

В следующий миг я уже бросился к сейфу — к тому самому, где уже месяц лежал трофейный автомат.

[1] Хлеб продавали по талонам ежедневно. Разрешалось получить его на день вперёд, но за прошедший день хлеб не отпускали, за исключением случаев, когда накануне продажи вообще не было. Этот порядок был, в том числе, закреплён и в «Приказе Наркомторга СССР от 13.11.1942 N 380 'Об упорядочении карточной системы на хлеб, некоторые продовольственные и промышленные товары»«, в приложении к Приказу: 'Инструкция о порядке выдачи, учета и хранения карточек на нормированные товары и о порядке отпуска нормированных товаров в торговой сети».

[2] Подлинный исторический факт. С 6 октября 1941 года утраченные продовольственные карточки в Ленинграде всё-таки могли восстанавливать, но лишь по специальному разрешению начальника городского продовольственно-карточного управления И. Г. Стожилова.

В следующий миг я уже бросился к сейфу — к тому самому, где уже месяц лежал трофейный автомат.

Ключ был при мне. Я распахнул дверцу, вытащил МП-40 и подсумок с магазинами.

Господи, только бы успеть!..

Когда я вновь оказался у окна, Ступин уже пытался вырваться из рук человека в кожанке. Второй, в ватнике, стоял совсем рядом.

Я рывком распахнул оконную створку.

— Эй! — рявкнул я. — А ну, отошли от него!..

Все трое вскинули головы.

— Жулики это, Саша! — выкрикнул Ступин. — Самозванцы!..

И тут человек в кожанке коротко и страшно, почти незаметно ударил его куда-то кулаком под рёбра; Макар Егорович охнул, согнулся, в руке ударившего мелькнула узкая полоска серого металла — заточка.

— Суки! — вырвалось у меня.

И тут второй, в ватнике, выхватил из-за пазухи пистолет, вскинул — выстрел, и что-то с треском ударило в оконную раму, совсем рядом с моей головой.

А дальше всё уже произошло само собой.

Автомат дёрнулся в руках, выплюнув короткую очередь. Человек в ватнике отшатнулся, выронил пистолет и рухнул навзничь.

А первый, который в кожанке, всё ещё держал Ступина — одной рукой за ворот, и снова замахиваясь другой, с заточкой.

Вторая очередь вышла ещё короче — бандит дёрнулся, словно сломался пополам, отпустил оседавшего на землю мастера и повалился и повалился рядом с ним.

Ступин упал на колени, сгибаясь всё больше, и обхватив себя руками.

В этот миг резко взревел мотор — полуторка рванулась к воротам.

Я ещё успел дать короткую очередь по кабине, зацепил водителя или нет — не понял; машину мотнуло, но она продолжала разгоняться.

Я выстрелил снова, на сей раз по задним скатам.

И тут раздался оглушительный грохот.

Полуторка ударила в ворота; старое железо жалобно взвизгнуло; вырвав засов из креплений легкие решётчатые створки распахнулись — одна с размаху ударилась о стену, другая осталась висеть на перекосившейся петле.

Грузовик выскочил на Пудожскую, несколько заваливаясь на левую сторону, резко свернул и исчез за углом.

Проклятье!..

Похоже, по колёсам я-таки попал. Только толку-то…На задней оси скаты сдвоенные, машина пустая. На оставшемся и доедет, куда ему требуется.

Я ещё несколько секунд смотрел на распахнутые ворота — следом бежать бессмысленно, да и не до того сейчас.

Надо было спасать Макара Егоровича и я опрометью бросился вниз.

Во дворе творилось чёрт знает что.

Кузьмич стоял возле разбитых ворот, вцепившись обеими руками в решётку, и растерянно глядел на улицу, словно всё ещё не веря, что машина действительно вырвалась наружу. Из дверей склада выскочили двое рабочих, подбежали к лежавшим.

— Кузьмич, мать твою! — рявкнул я на бегу. — Врача вызывай! И милицию! И в НКВД звони!..

— Макар Егорович!..

Ступин лежал возле погрузочной площадки, скорчившись, на боку, поджав колени. Руки прижимал к животу, ватник слева уже пропитался кровью.

Я опустился рядом.

— Макар Егорович, слышите меня?

— Слышу… — едва выдавил он.

Живой!

— Лежите, не двигайтесь. Сейчас посмотрим.

Я осторожно отвёл его руки, расстегнул ватник, добрался до пропитавшейся кровью рубашки.

Чёрт — заточка вошла слева, чуть ниже рёбер. Узкая колотая рана, из которой продолжала сочиться кровь. Как глубоко проникло лезвие, под каким углом, что задето — неизвестно.

А ведь там, слева, и селезёнка и другие органы, и крупные сосуды — и всё это могло оказаться смертельным.

— Александр Сергеевич, что делать⁈ — подбежал один из рабочих.

— В лабораторию, быстро! Перевязочные пакеты, стерильные салфетки, бинты! Всё, что найдёшь! И Лену Крылову позови. Бегом!

Он сорвался с места.

— А ты, — повернулся я ко второму, — приготовь носилки. Только пока не трогайте его. Врач придёт — тогда перенесём.

Я сорвал с себя шарф, сложил в несколько раз, прижал к ране. Ткань почти сразу стала влажной.

Чёрт, ну почему, когда нужно, никогда ничего нет под рукой⁈

— Макар Егорович, слышите меня?

— Слышу… — прохрипел Ступин.

— Вот и хорошо. Только не разговаривайте, ладно? Врач сейчас будет.

— Гад… — выдавил мастер. — Он меня… ножом…

— Знаю. Сам видел. Не разговаривайте.

Он попытался шевельнуться, и я придержал его за плечо.

— Лежите, ради Бога!

— А… эти?..

Я невольно оглянулся.

Человек в кожанке застыл буквально в двух шагах от нас, раскинув руки; заточка валялась рядом. Второй, в ватнике, остался возле места, где стояла полуторка.

Ни тот, ни другой не двигались.

— С этими всё, — сказал я. — Больше они никого не тронут.

— А… дрожжи?..

Вот ведь человек!

— Дрожжи на месте, Макар Егорович. Все шестьсот килограммов. И ящики ваши тоже. Вы же сами их грузить даже не начинали.

Он едва заметно улыбнулся.

— За… забыл. Ну… и ладно…

И закрыл глаза.

Я похолодел.

— Макар Егорович! Эй! Не надо мне тут! Слышите⁈

Он снова приоткрыл глаза.

Пульс на запястье прощупывался, но частый, слабый. Лицо побелело, на лбу выступил холодный пот.

Кровопотеря. Возможно, внутреннее кровотечение.

И вот с этим я ничего не мог поделать.