— А меня, Павел Антонович, интересует ещё одно, — сказал я. — Не исключено, что двести восемнадцатая даст нам препарат достаточно активный, но крайне неустойчивый. А триста шестая — менее активный, зато уже сейчас куда лучше пригодный для хранения. И тогда придётся выбирать не только по активности, но и по возможности производства с хранением.

— Разумеется, — кивнул профессор. — Однако сперва выясним, действительно ли эти различия существуют. Думаю, на ближайшие дни план работы такой…

И мы погрузились в обсуждения.

[1] В советской микробиологической литературе первой половины XX века кислотность или щёлочность питательной среды обычно называли её «реакцией». Выражения «определить реакцию среды», «довести до нейтральной реакции» были привычными для лабораторной практики. При этом показатель pH, введённый Сёренсеном ещё в 1909 году, был уже хорошо известен и широко применялся. Поэтому Лена использует обычный для своего времени профессиональный оборот, подразумевая выравнивание pH исследуемых растворов. Такое словоупотребление встречается, в частности, в «Практическом руководстве по микробиологии» В. Л. Омелянского (издание 1940 года).

[2] Речь идёт о репрессиях против советских учёных — противников взглядов Т. Д. Лысенко на генетику и наследственность. В августе 1940 года был арестован академик Н. И. Вавилов, выдающийся генетик, директор Всесоюзного института растениеводства. В первой половине 1941 года арестовали его ближайших сотрудников — генетиков Г. Д. Карпеченко и Г. А. Левитского, ботаников Л. И. Говорова и К. А. Фляксбергера. В материалах НКВД противодействие научным взглядам Лысенко прямо фигурировало среди обвинений, предъявлявшихся арестованным. Павел Антонович Герасимов принадлежал к сторонникам Н. И. Вавилова и А. С. Серебровского, опровергшего, в частности, догму о неделимости гена и доказавшего его сложную структуру.

20 октября 1941 года. Понедельник.

…Утром по радио передали, что в Москве введено осадное положение.

Я не помнил, когда это точно случилось; читал много о тех жутких днях, предшествовавших этому решению ГКО, а если конктретно — лично Сталина, когда по городу разливалась паника, обернувшаяся массовым исходом. Его даже в кино отразили, в эпопее Озерова «Битва за Москву».

Я знал, чем всё это закончится, знал, что уже 5-го декабря наши перейдут в наступление — но на окружающих это известие произвело тяжкое впечатление. Нет, все читали, что бои идут под Вязьмой и Можайском, но теперь, после объявления в Москве осадного положения, настроение у многих упало совсем.

Я старался, как мог, но, увы, уверенностью своей заразить удавалось далеко не всех.

В трамвае, куда я втиснулся по дороге на работу, об этом говорили вполголоса. Кондукторша, уже немолодая женщина в толстом платке, пыталась протиснуться между пассажирами; на боку у неё висела большая потёртая кожаная сумка, а с ремня свисали катушки с билетами.

— Граждане, оплачиваем проезд!.. Гражданин, ну подвиньтесь вы, не пройти же!

— В Москве осадное положение ввели, — повторял кто-то за моей спиной. — Говорят, немец уже к самым окраинам подошёл.

— Откуда вы это взяли? — немедленно осведомился другой голос.

— По радио сказали.

— Про окраины по радио такого не говорили. Сказали, осадное положение ввели. А вы уже от себя добавляете!

— Так если б не подошёл, небось бы и не ввели!.. Разницы-то никакой!..

— Есть разница! — сердито перебил его кто-то третий. — Нечего слухи распространять!

Разговор оборвался.

Вагон покачивался на стрелках, скрипел, звенел. На остановках пассажиры протискивались к выходу, их места занимали другие, кондукторша требовала не задерживать движение — и всё выглядело удивительно обыденно.

Разве что почти все мужчины были в военной форме либо рабочей одежде, да женщины заметно чаще, чем прежде, носили платки, тёплые пальто, надевали варежки. Даже те, кто раньше наверняка щеголял бы в шляпке и перчатках.

Холодало — первый снег выпал с неделю назад, ещё в середине октября. Поначалу я почти не обратил на него внимания — ну снег и снег, рановато, конечно, но для Ленинграда не в диковинку. Но теперь, глядя на белеющие по утрам крыши, на замёрзшие лужи и людей, зябко кутавшихся в пальто, я с ужасом чувствовал, что время уходит куда быстрее, чем мне казалось раньше.

Зима приближалась, «зима близко», но не выдуманная сказочником-писателем зима, а настоящая зима, что соберёт невиданную в истории дань жизнями.

За окнами проплывали знакомые дома. Стёкол почти не осталось, вместо окон — фанера; у подъездов мешки с песком, указатели бомбоубежищ. На перекрёстке стоял милиционер, пропуская колонну грузовиков. Из кузовов торчали доски, какие-то ящики, трубы.

Несколько месяцев назад я наверняка попытался бы рассмотреть, что именно они везут, прикинуть, куда именно и нельзя ли что-нибудь позаимствовать для нашего производства, а теперь даже не повернул головы; впрочем, и грузовиков стало заметно меньше.

С бензином, как и с соляркой, положение ухудшалось; всё чаще ограничивали подачу электричества, лампочки горели — когда горели — вполнакала. Заводы, конечно, старались обеспечивать в первую очередь, и у нас на Дрожжевом, как и в институте, свет имелся, но…

Но заводам и институтам, чтобы работать, нужны не только свет, тепло, станки и сырьё — но и, самое главное, люди. А людей требовалось кормить.

На заводах, где мы уже наладили выдачу дрожжевого питания, положение было хоть и немного, но лучше. Человек получал горячий «гуляш», пусть невкусный, непривычный, но всё-таки довольно питательный. Столовые для «иждивенцев» — я ненавидел это слово лютой ненавистью — открывались тоже, но слишком медленно, и я начинал понимать, почему — всё больше и больше людей теряли силы, замедлялись, им приходилось всё чаще отдыхать…

Однако всё-таки наш «гуляш» начинал пробиваться и к ним. Дело было теперь за жиром, за нашими олеогенными дрожжами…

Октябрьский Ленинград вообще был каким-то странным городом — он продолжал жить, как жил летом и первую половину осени. Я не раз обращал на это внимание, но, чем ближе было к роковым ноябрю и декабрю, тем острее и мучительнее становился этот контраст.

Продолжали работать многие заводы, учреждения, мастерские. Упрямо держались кинотеатры, а в «Ленправде» печатали объявления о спектаклях, хотя театральная жизнь уже заметно поугасла.

И одновременно привычный порядок вещей разваливался прямо на глазах.

В булочные приходили задолго до открытия; очереди в магазины стояли за всем, что появлялось, не только за хлебом — за солью, за какими-то остатками крупы, за квасом, даже за невесть откуда взявшимся пивом. Пиво можно было обменять на еду; а деньги, что ещё совсем недавно служили мерой всех вещей, теперь мало кому помогали.

В один из дней я увидел возле магазина небольшую толпу. Какая-то женщина предлагала обменять добротные кожаные туфли на картошку.

— Совсем новые, — убеждала она. — Почти не носила. Тридцать седьмой размер. Ну хоть килограмма два дайте!

Никто не давал, впрочем, и картошки ни у кого не было.

А возле другой булочной я стал невольным свидетелем маленькой драмы.

Женщина в поношенном, но ещё хорошем пальто, с красным от холода носом, стояла перед продавщицей, вцепившись в собственную сумку.

— Да были же! — повторяла она умоляюще. — Утром положила, сама положила! Вот сюда!..

— Гражданка, без карточек отпустить не могу, — устало повторяла продавщица.

— Да я понимаю! Но у меня дети дома!.. Может, выпали где, или…

— Обратитесь в районное управление, — всё тем же серым, безличным голосом говорила продавщица, и я её понимал — перед ней такие трагедии разворачивались каждый день, и она никак не могла помочь несчастным.