Я качаю головой. Вообще-то управляющий должен следить, чтобы люди не расклеивали объявления, но в маленьком старом доме вроде этого, похоже, нет управляющего.

– Янь-Янь!

Голос Сяои летит впереди нее, а услышав свое детское прозвище, я невольно улыбаюсь. В жизни я столько переезжала, что нигде не чувствую себя как дома, но Сяои и ее маленькая квартирка всегда возвращают меня в детство, когда все казалось таким простым, родным и безопасным.

Она распахивает дверь, и меня окутывает аромат пельменей с зеленым луком и мокрых полотенец. Сяои стоит на пороге в клеенчатом фартуке с цветочным узором; кудрявые волосы и впалые щеки испачканы мукой. Они с мамой удивительно похожи, несмотря на девятилетнюю разницу в возрасте.

Она берет меня за руки, и я чувствую прикосновение ее мозолистых ладоней и прохладных деревянных бусин браслета. Она щиплет и хлопает меня по щекам с необыкновенной для такой хрупкой женщины энергией.

Убедившись, что я не похудела и не потолстела, тетя делает шаг назад, улыбается и спрашивает:

– Ты уже обедала, Янь-Янь?

– Да, – отвечаю я, зная, что она все равно усадит меня за стол и заставит поесть.

Наверняка тетя полдня готовила мои любимые блюда из свежих продуктов, купленных на рынке с утра. У Сяои нет детей, но она всегда обожала меня как родную дочь.

Как я и думала, тетя приглашает меня в тесную столовую, но замечает, что я наклонилась и развязываю шнурки на школьных туфлях.

– Айя[14], не снимай ботинки!

– Да мне несложно. – Этот разговор повторяется всякий раз, когда я к ней прихожу. – Я же пол испачкаю…

Она перебивает меня и машет руками, как крыльями:

– Нет-нет, будь как дома! Не надо…

– Надо, Сяои, – напористо отвечаю я. – Я настаиваю…

– Нет! Тебе неудобно!

– Удобно…

– Делай, как я скажу.

– Нет.

Через десять минут я наконец надеваю старые тапки с Микки-Маусом. Тетя торопится на кухню, кричит оттуда что-то про чай, но я не слышу ее из-за вытяжки и громкого шипения жарящихся в масле специй.

В ожидании я сажусь на деревянный табурет у окна – все остальные стулья и кресла завалены старыми баночками и коробочками, которые Сяои не хочет выбрасывать.

Думаю, тетина квартира действует на меня так умиротворяюще, потому что она будто застыла во времени. На холодильнике висят фотографии меня в младенчестве с неровно побритой головой (мама клянется, что именно бритью я обязана своими блестящими прямыми волосами) и в штанишках, у которых на попе дырка, не оставляющая простора воображению[15]. Есть и мои фотки в дошкольном возрасте накануне переезда в Америку: я стою на полукруглом мосту в парке Бэйхай и показываю знак «V», позади качаются ивы, а подо мной течет изумрудная река; я на параде в честь китайского Нового года с довольным видом жую тангулу[16], ягоды боярышника в карамели переливаются, как самоцветы.

Но даже обычные предметы в комнате остались на прежних местах, как и много лет назад: жестянки от печенья с нитками и иголками и странные бугристые мячики для массажа, улучшающего кровообращение; банка с бумажными звездочками-оригами и пузырьки с зеленым лечебным маслом на подоконнике.

Из кухни доносится густой аромат трав и соевого соуса. Появляется Сяои и несет две тарелки дымящихся пельменей и бутылку с черным уксусом.

– Янь-Янь, налетай! Ешь, пока не остыло, а то пельмени слипнутся! – Тетя снова скрывается на кухне, не успеваю я предложить помощь.

Вскоре маленький раскладной столик оказывается нагружен яствами, которых хватит, чтобы накормить всех соседей. Кроме пельменей, тетя приготовила воздушные белые булочки на пару с начинкой из красных фиников, свиные ребрышки в кисло-сладком соусе, посыпанные нарезанным зеленым луком, и густую рисовую кашу с тонкими ломтиками маринованных яиц.

При виде угощений у меня текут слюнки. В школьной столовой тоже вкусно кормят и ежедневно подают паровые пельмешки и жареный хрустящий хворост, но все-таки с тетиной кухней ничто не сравнится.

Беру булочку и откусываю большой кусок. Теплая финиковая начинка тает на языке, как мед; я откидываю голову и удовлетворенно вздыхаю.

– Ва[17], Сяои! – Я отрываю еще кусок булки. – Тебе надо открыть свой ресторан.

Она сияет. Это высшая похвала любому повару, кроме ресторанного, конечно, – ресторанную еду, наоборот, нужно сравнивать с домашней.

– Ну, Янь-Янь, – говорит тетя и накладывает себе пельмени, – что привело такую занятую ученицу в гости к старой тетушке?

Я проглатываю булочку, раскрываю рот и застываю. Я пришла посоветоваться насчет невидимости, но разве такие разговоры ведут за тарелкой пельменей?

– Ничего особенного, просто… – Я запинаюсь и перевожу разговор на другую тему: – Ты знала, что родители хотят отправить меня в Америку?

Я рассчитываю, что Сяои удивится, но она лишь кивает и переплетает пальцы.

– Да, твоя мама мне уже давно сказала.

Сердце сжимается. И давно мои родители начали все планировать, даже не сообщив мне? Они готовились к худшему, пока я готовилась к возвращению в «Эйрингтон». Мы все лето провели вместе, смеялись и болтали за завтраками и ужинами. Если им так легко удавалось это от меня скрывать, о каких еще тяготах и проблемах я не знаю?

– Почему ты не рада? – Сяои тянется и гладит меня по голове. – Я думала, ты хочешь вернуться в Америку.

Вернуться. Слово царапает слух, как колючая проволока. Она спрашивает, когда я вернусь в Америку, а учителя и дети в калифорнийской школе вечно спрашивали, когда я вернусь в Китай. Можно подумать, в Америке у меня есть дом. Можно подумать, Америка и есть мой дом, а Пекин – просто временное пристанище, где я чужая.

А ведь я даже толком не помню Америку, что бы ни думали мои родные.

Я помню ее вспышками, урывками, как сон: жаркое солнце греет шею, над головой раскинулось невероятно синее небо с редкими облачками, по обе стороны безлюдной пригородной улицы качаются пальмы, а вдали простираются туманные холмы.

Есть и другие воспоминания: ярко освещенные ряды супермаркета «Костко» с забитыми товарами полками, скомканные обертки от бургеров на заднем сиденье нашей арендованной машины, пропахшей соленым и жареным, папа неровным запинающимся голосом читает мне английскую книжку перед сном, а я засыпаю…

Но главное, что я помню, – постоянное напряжение. Напряжение, нараставшее с любым пристальным взглядом, завуалированным оскорблением и расистской шуткой в мой адрес. Оно было таким незаметным, что я не осознавала, как оно копилось во мне с каждым днем. Так учителя в «Эйрингтоне» не замечали, что цвет волос Рэйни Лам постепенно меняется. Лишь очутившись в международном аэропорту Пекина в окружении похожих на меня людей, среди своих, где я могла быть собой, я почувствовала, как с плеч упал тяжелый груз. От облегчения кружилась голова. Здесь я могла опять стать ребенком, больше не играть роль переводчицы, наперсницы и защитницы, не чувствовать необходимость постоянно находиться рядом с родителями на случай, если им что-то понадобится, и ограждать их от множества мелких жестокостей, подстерегавших нас в Америке на каждом шагу.

– …чтобы ты осталась, но мне тогда не хватило денег одолжить твоей маме, – договаривает Сяои и перемешивает пельмешки палочками, чтобы не слиплись.

Звон тарелок прерывает цепочку моих мыслей, и до меня не сразу доходит, о чем она говорит. Я холодею.

– Погоди, мама… просила у тебя денег? Для чего?

Сяои не сразу отвечает, но я уже знаю ответ: чтобы заплатить за школу. За мое образование. Мое будущее.

Она просила денег ради меня.

Но мама еще бо́льшая гордячка и упрямица, чем я: однажды она отработала двадцатичасовую смену в больнице с вывихнутой лодыжкой, потому что не хотела брать перерыв. Сердце болит, когда я представляю, как унизительно для нее было просить денег у младшей сестры. Но мама с папой готовы на все, чтобы облегчить и улучшить мою жизнь.