За стеклом сиял залив. Краны, мост, суда. Где-то там, по тротуару шёл мальчишка в кепке с пакетиком, на котором нарисован медведь, и нёс в кармане договор с её подписью.

Аканэ перевела взгляд с витражных окон на дверь, крутя окурок в пепельнице подлокотника:

— Ты видела его на шестом повторе?

— Я была в приёмной.

— А я видела. — Аканэ не моргала, будто видя ту сцену перед глазами. — Он не боялся. Он мог себе грудь проломить, и ему было всё равно. А когда мои руки опустились к грифу — он побелел. Вот прям побелел, Сайка. Как покойник. — она сглотнула. — Он не травмы испугался, а то, что ему помогут.

Помощница сделала запись.

— И ещё. — задумчиво пробормотала Аканэ. — Он сказал «у нас на районе». Потом поправился: «в столовой».

— Я слышала.

— Слишком интересная у него столовая. Выясни, что за район он имел в виду.

— Мы проверяли, Аканэ-сама. Хороший, тихий район. Обычный белый дом, низкий забор. Отец — домохозяин. Ничего похожего на то, о чём вы думаете.

Аканэ повернулась к ней.

— Вот именно. А мальчик разговаривает так, будто привык совсем к другим людям.

Некоторое время они молчали.

Что-то с Сато Иши и впрямь было не так. ДА ВСЁ НЕ ТАК!

Аканэ встала с дивана. Подхватила с подлокотника полотенце, на котором был след от кроссовка Иши. Какого-то чёрта провела по нему большим пальцем.

— На следующую тет-а-тет встречу с ним диван не нужен.

Сайка посмотрела на неё.

— Заказать обычную переговорную?

— Да.

— Что-то не устроило?

Аканэ оглянулась на диван.

— Не важно.

И улыбнулась так, как не улыбалась с тех пор, как ей было двадцать и все твердили, что у неё ничего не выйдет. Кажется, у неё появился новый вызов, что поистине взбудоражил её каменное сердце.

— И сделай мне копию первого листа протокола, — сказала она, направляясь к выходу. — С его правкой. Где «по согласованию» зачеркнул.

— Для юристов?

— Для меня.

Аканэ остановилась у двери.

— В рамку поставлю. Рядом с лицензией.

И вышла, оставив дверь открытой.

Ателье Окады-сан нашлось в переулке за станцией Готанда. С одной стороны лавка с тофу, с другой — храм размером с кладовку, в который помещались ровно две молящиеся, если не толстые.

Само ателье — старый деревянный дом. Вместо вывески над дверью висели вырезанные из дерева ножницы. Ни названия, ни телефона. Видимо, нужные люди и так дорогу знают. А ненужные пусть мимо идут, нехуй им здесь делать.

У дяди Жоры на районе, который нам стволы чинил, примерно так же было. Тоже без вывески. И все знали.

Зашёл в 11:02. Над дверью тихонько звякнул колокольчик.

Стоял запашок нагретой отутюженной ткани, кедром и залежавшимся шмотьём. Вдоль стен до самого потолка стояли рулоны. Дохренища! Наш подвал можно было раз пять обшить, ещё бы на занавески осталось.

А на татами ни ниточки. Идеальная чистота.

Посреди мастерской — невысокий круглый подиум. Перед ним большое зеркало в три створки.

На подиуме стояла Рэйка.

Я остановился, так и не успев поздороваться.

Ну всё, пиздец, Петруха. Со штангой справился, с красноволосой договорился. А вот этого ты не выдержишь.

Платье на ней ещё не дошили. Серо-голубое, как небо перед снегом. С одним рукавом. Второй пока отсутствовал, плечо оставалось открытым. Сбоку торчали булавки, длинный подол лежал на подиуме.

Она стояла спиной. Сзади платье не застегнули. Края ткани сходились возле поясницы, а выше расходились, открывая её спину.

Я сегодня уже одну спину разглядывал. Даже успел хозяйке замечание сделать насчёт техники. Поясницу разглядел.

А на этой не мог разглядеть ничего. Просто не был в силах отвести взгляд.

Знаю… надо просто отвернуться.

Через неделю отец и Кадзуко-сан поженятся. Мы уже всё обсудили, всё решили. И с богиней мне хватило одного разговора.

А я всё равно смотрел.

Рэйка заметила меня в зеркале.

Не повернулась. Только взгляд задержала на моём отражении.

— Доброе утро, Иши-кун.

— Доброе, Рэйка-сан.

— ИШУНЯ!

Из-за стеллажа с тканями появился папаша. В одной руке телефон, в другой лоскут кремового шёлка. На шее сантиметр. Видимо, дали подержать, а забрать уже не успели.

— Ты успел! А я думал, в зале задержишься. Мы с Рэйкой-сан за четырнадцать минут доехали. Представляешь? Четырнадцать! Я два раза помолиться успел!

— Я аккуратно езжу, Сато-сан, — отозвалась Рэйка, продолжая смотреть в зеркало.

— Конечно, дорогая. — Отец закивал, потом наклонился ко мне и прошептал: — Автобус справа обогнала. По тротуару, Ишуня.

Я покосился на неё.

Понятно. Значит, и у неё утро сложное.

Из-за ширмы с журавлями вышла Окада-сан.

Почему-то я ожидал здоровенную тётку. Вроде докторши из больницы. В этом мире все бабы, у кого есть хоть какая-то власть, почему-то выглядят так, будто могут тебя сложить вчетверо.

А Окада оказалась маленькой сухонькой старушкой. До плеча мне не доставала. Седой пучок, в него воткнут карандаш. Очки на цепочке. Синее кимоно, чёрные нарукавники. Между губ зажаты булавки, несколько штук сразу, прям как у Мегуми, сшившей мне косплей.

И глаза.

Маленькие, чёрные, как две пуговицы.

Она посмотрела на меня поверх очков.

Я невольно выпрямился.

Вот, значит, как. Для этого даже рост не нужен.

Старая баба Валя примерно также встречала тех, кто впервые приходил к ней в баню. И сразу всем становилось понятно, что делать надо как сказано. Наличие калаша ничего не меняло.

— Этот? — спросила Окада у отца.

Булавки изо рта не вынула. Как она с ними разговаривала — хрен поймёшь, но слышно было отлично.

— Да! Мой Ишуня, Окада-сенсей. Свидетелем будет.

Она подошла, обошла меня. Потом ещё раз, уже помедленнее. Как батя обходил тачку перед покупкой.

У моего плеча Окада остановилась.

Прищурилась, протянула руку и двумя пальцами сняла что-то с футболки. Я не разглядел. Вроде нитка — длинная, тонкая, на свету только мелькнула.

— Мусор.

Стряхнула на пол.

За спиной негромко охнули.

Я обернулся к Рэйке. Стоит на подиуме, спина прямая, губы сжала. В зеркале было видно, что смотрит она вниз. Туда, куда Окада только что стряхнула соринку.

Эм, чего это она?

— Булавка уколола, — пояснила свой вздох Рэйка, отведя взгляд от пола.

— Не дёргайся, девочка, — отозвалась портниха. — А то и на свадьбе будет колоть.

Ну булавка так булавка. В её платье сейчас булавок чуть ли не больше, чем ткани. Как тут не исколоться.

Окада достала карандаш из пучка, ткнула меня им в грудь.

— Раздевайся.

— Чего?

— За ширму иди. Там рубашка и брюки для мерок. Наденешь, выйдешь. Некогда мне через футболки обмерять, нам нужна идеальная точность.

Папаня счастливо закивал. Рэйка на подиуме смотрела в зеркало. В свои собственные глаза. Очень внимательно.

Я забрал сумку и пошёл за ширму с журавлями, подумав, что за одно утро меня уже вторая баба раздевает взглядом.

Только Окада-сан с совершенно другими намерениями.

Нательная рубашка оказалась белая, тонкая и сидела на мне так, будто её шили на прежнего Иши. А её, наверное, и шили на прежнего. В плечах тянуло. На спине трещало, когда я расправил лопатки.

Окада ждала рядом с ширмой. Здесь для мужчин даже отдельный уголок отгородили: своё зеркало, маленький подиум, всё как у взрослых тётечек. Только без посторонних глаз. Нельзя же допустить, чтобы кто-нибудь увидел мальчика в нательной рубашке.

Заботливые, сука. У нас мужики в реке голыми мылись. Максимум могли попросить подвинуться, потому вода вдруг тёплой стала. А тут целое помещение выделили.

Окада раскрыла на столике старую тетрадь. Пожелтевшую, в клетку, исписанную цифрами так густо, что страница была похожа на кружево.

— Сато Иши, — прочитала она вслух. — Весна прошлого года. Костюм на фотосессию. Рост… обхват… плечи…