Наоя заметно успокоился.

Поверил. Для него действительно ничего такого не случилось. Их увидел младший парень из компании, сказал что-то насмешливое и ушёл.

Рэйка отвела глаза от двери санитарного корпуса.

— Рэй-чан…

— Да?

— Завтра мы можем нормально побыть вместе? Просто пообщаться. Ещё целый день здесь будем.

Она посмотрела на него.

— Нао, давай спать. Холодно уже.

Он понял, что ответа не получил. Кивнул, но всё равно попробовал улыбнуться.

Знакомая упрямая улыбка. В детстве, если она прогоняла его со своей горки, он отходил ненадолго, а потом снова забирался следом.

— Спокойной ночи. Я ещё чуть-чуть пройдусь. — Он поднял свою банку и пошёл вдоль берега, подальше от домиков. Видимо, ему тоже нужно было побыть одному.

Рэйка осталась на причале.

Ждала, когда Иши выйдет. Можно просто оказаться на дорожке, будто тоже собралась в туалет. Пойти рядом и хотя бы попросить не делать выводов, пока она всё не объяснит.

Минуты тянулись. В корпусе по-прежнему горел свет.

Потом погас.

Рэйка встала, всматриваясь в дорожку.

Никого.

Чуть позже между соснами, в другой стороне, мелькнула знакомая толстовка.

Он пошёл в обход.

Чтобы не проходить мимо неё.

Рэйка достала телефон. Пальцы замёрзли, никак не попадала по буквам.

«Это была идиотская ситуация. Я всё объясню».

Отправила.

Доставлено. Не прочитано.

Написала ещё:

«Завтра поговорим. Только выслушай меня, пожалуйста.».

Снова доставлено.

Она постояла с телефоном в руке. Экран погас, Рэйка включила его обратно.

Ничего.

Взяла оставленное какао. Уже остыло. Пить не стала, просто держала банку.

«Классно смотритесь».

Лучше бы хоть разозлился. Спросил, что происходит. Заплакал в конце концов. Она бы сразу ответила, объяснила, и не пришлось бы сейчас сидеть здесь и гадать, что у него в голове.

А он сказал это так, будто ему всё равно.

И это было самое страшное.

Рэйка поджала губы.

Нет, сцены она не хотела. Сама ведь только что удержалась, чтобы их не выдать.

Но Иши так спокойно прошёл мимо, что это было страшнее любой ссоры.

Вдруг он действительно решил, что всё? Надоело, хватит, пусть у неё будет Наоя? А сам больше не подойдёт, не пошутит, не посмотрит так, как вчера.

Двенадцать дней до свадьбы.

А она, кажется, только что потеряла его раньше, чем их родители успели сказать друг другу «да».

Рэйка шмыгнула носом.

Нет. Не потеряла. Не дождёшься, Иши-кун.

Завтра он её выслушает. Всё, от первого слова до последнего. Даже если для этого придётся запереть его в домике.

Проснулся с ощущением, что меня ночью переехал «Ленд Крузер». Туда и обратно. Туда и обратно! Туда, блядь, и обратно!

Наоя уже встал. Футон сложен, подушка сверху, края подравнял. Даже после сна придраться не к чему. У меня вон одеяло скомкано в ногах, сам поперёк лежу.

Гляжу в потолок. Паук на месте. Жрёт пойманную мошку.

Достал из-под подушки телефон.

Два сообщения от Рэйки. Висят, ей богу, как две растяжки на тропинке. Наступишь — рванёт, мама не горюй, в моем случае: папа.

Ладно, отбросить ссыкливость.

Прочитал.

«Это была идиотская ситуация. Я всё объясню».

«Завтра поговорим. Только выслушай меня, пожалуйста. Хорошо?»

Хорошо, Рэйка. Хорошо. Только объяснять тут нечего. Друг детства, луна, озеро, обнимашки. Красиво, понимаю, не удержалась. Как в дораме, где начальница в конце женится на секретаре. Только я в данной серии так, фикус, блядь, у двери офиса. Стою, ни кому не мешаю.

Отвечать не стал. Пусть видит, что прочитано. И что мне похуй.

Хотя, если честно, ни хуя не похуй. Но это уже моё личное дело. Разберусь как-нибудь.

Натянул штаны, толстовку и вышел.

Утро было заебательским. Прям обидно, насколько. Над озером висел туман, сквозь розовело солнце, Фудзи торчала поверх, как айсберг из молока. Пахло соснами. Крякали утки. Прекрасно всё, кроме моей рожи.

На причале стояли двое. На ковриках, на одной ноге, руки над головой. Сначала я решил, что они сейчас свалятся в воду.

Папаша и Наоя.

Папаня в розовом костюме с надписью «Yoga Daddy». Наоя — во всём белом, льняном, свободном. Стоит ровно, глаза закрыты, хоть сейчас фотографируй для учебника.

Батю качало. Он то пальцами ноги цеплялся за коврик, то отклонялся в другую сторону. Но выражение лица старательно держал спокойное.

— Ишуня! — Отец приоткрыл один глаз, тут же потерял равновесие и замахал руками. — Ой-ой-ой… Иди к нам! Нао-кун показывает йогу!

— Эм-м… — промычал я скептически.

— Сейчас выполняем позу «Цветущий лотос», — пояснил Наоя, не открывая глаз. — Раскрывает сердечную чакру, улучшает цвет лица. Потом будет «Благодарный супруг». Присоединяйся, Иши-кун. После вчерашнего пони полезно спину потянуть.

Про пони он, сука, специально.

Или нет. Хер его разберёт. Лицо у него было абсолютно невинное.

— Спасибо, я по-своему разомнусь.

Я спустился к ним на берег, нашёл место ровнее, упал на кулаки и начал отжиматься на холодном песке. Раз, два, три… Руки у Иши, конечно, были ни о чём, но за неделю с гантелями кое-что в них проснулось. Десять. Пятнадцать. На двадцатом начали гореть плечи. На двадцать пятом пожалел, что вообще полез на этот берег. Но бросать уже не хотелось. Дожал до тридцати, поднялся. В глазах чуток поплыло.

Тридцать раз, эх. У нас за такое даже в прятки играть не брали, типа слабак нах надо.

Когда поднял голову, оказалось, что на меня смотрят.

Папаня с «Цветущим лотосом» застыл в позе «Охуевший лотос». Наоя открыл глаза. На террасе первого домика стояла Кадзуко-сан с кружкой кофе. Рядом тётя Тиаки в халате, с полотенцем на плече, раскрыв рот.

— Кадзу-чан, — спросила тётя Тиаки, — он у тебя ещё и отжимается⁈

— На кулаках, — кивнула Кадзуко-сан. И отпила кофе.

— Ишуня! — Папаня наконец рухнул с одной ноги на две и бросился ко мне. — Руки покажи. Господи, костяшки красные! Ты зачем так? Кто за тебя выйдет, если ты себе руки испортишь?

— Пап, ничего я не испортил.

— Подожди, у меня крем есть. С ромашкой.

— Потом намажу.

— Сразу надо!

Наоя свернул коврик и подошёл:

— Здорово у тебя получается. А пальцам не больно?

Спросил без насмешки. Ему действительно было интересно.

Ну как на него злиться? Его ж можно только жалеть или убить. А убивать за то, что он вежливый — такое даже у нас считалось перебором.

— Привыкнут, — ответил я.

Сам смотрел ему за плечо.

Во втором домике открылась дверь. Вышла Рэйка. В той же толстовке, растрёпанная, с телефоном в руке. Посмотрела на причал, на меня.

Я отвернулся.

Нечего так смотреть на меня.

Завтракали на террасе.

Омлет делал Наоя. Конечно, Наоя. Кто ж ещё. Взбивал венчиком, в медной миске, которую тоже привёз с собой. Добавлял сливки, сыр с плесенью и зелень, которую сорвал прямо у домика. Сказал, что это дикий лук, папаня ахнул: «Ты и в травах разбираешься!»

Омлет получился охуенный. Пышный, нежный, как облако. Я очень старался найти, что в нём не так. Но он был нежный, не сухой, сыр тоже оказался к месту. Съел свою порцию и сам себя ненавидел.

Наоя первой положил Рэйке. Потом мамам, потом папане. Мне последнему, но больше всех.

Заботится? Издевается?

Рэйка сидела напротив.

Когда я потянулся за чаем, посмотрела прямо на меня. Я тут же занялся чайником.

— Пап, это улун?

— Ходзича, солнышко. Обжаренный. Я же в машине рассказывал.

— Точно. Вкусный.

Второй раз, когда тётя Тиаки рассказывала, как вчера на причале видела карпа размером с её руку. Пришлось вновь начать нести чушь, делая вид, что не замечаю её взгляда.

— Серьёзно? А удочки здесь дают? На что такие клюют?

— Ой, Иши-кун, ты и рыбу ловишь? — Тётя Тиаки всплеснула руками. — Кадзу-чан, ну что у тебя за мальчик!