Решил князь Любомил жениться. Ну как князь... Матушка его. Это князь старый давно преставился, а княгиня его, клюковке нашей матушка, живее всех живых ещё. Уж начто сыночек любимый да балованный, а и княгиню дурь его да капризы всякого терпения лишили. И, пока он там по делам своим разъезжал да боярина моего кошмарил, нашлась князю невеста. Да не простая, с политическими перспективами. У приграничья, там, где начинается Большая степь, живёт один воинственный народ, что не стоит городов и деревень, а гоняет табуны лошадей да отары овец от границ с Царством Змеевым до моря и владений железных воинов. Кочевники, в общем. Мужчины у них сильны и отважны, а женщины тихи и покорны. Задумала княгиня-матушка двух зайцев одной стрелой убить: и Любомила остепенить, и влияния ему добавить. Никто же не станет ссориться с князем, у которого тесные семейные связи с Большой степью. То-то же.

Так что Пересвета не просто так звали, а на свадьбе погулять. Только об этом сказать забыли. А там сразу в подвал бросили, так что потом сюрприз был.

— Неужели люди твои не поняли, что с тобой что-то не так?

— Не сразу прознали, да. В такой-то толпе да суете...А узнали, так что бы сделать могли?

— Ну знаешь... Есть теперь у меня вопросы к дружине твоей. Боярин, значит, в подвале сидит запертый, а дружина прохлаждается. Даже не пытались вызволить! Как им доверять после такого можно?

Улыбнулся Пересвет, грустно улыбнулся:

— Скора ты на расправу, боярыня. А ну как князь этого и ждал? Что десять человек супротив всей дружины княжеской? Положили бы всех рядком за бунт и непокорство, как бы я потом в глаза семьям их смотрел?

— Ну могли же как-то выкрасть тебя, вывести по-тихому?..

— Ох, Славушка, кабы всё так просто было.

Ладно, наверное, я действительно чего-то не понимаю. Наверное, мне ещё многому надо научиться здесь, разобраться. Наверное, место, куда я попала, не такая уж и сказка.

В общем, пока гости собирались, пока гремели да гуляли холостяцкую свободу князя пропивая, тосковал мой Пересвет в темнице и было это, по сравнению с тем, что началось после, сущим курортом.

Однажды вывели Пересвета на свет белый, в баню отвели, принарядили да на пир доставили. Как дрессированного медведя. В цепях.

Ох и оторвался князь-клюковка! Ох и накуражился!

***

— А что это боярин Пересвет у нас ничего не ест? Али невкусно, али не по нраву ему наше гостеприимство?

Смолчал Пересвет, мрачно перед собою глядя.

— Эй! Поднесите там боярину чарочку веселия ради, а то хмур он да невесел. Видать по жене молодой тоскует. А чего её с собой не взял? Да и подарок свадебный позабыл, собираясь, — продолжал издеваться князь.

Кто-то подхихикивал, кто-то ржал откровенно, а кто-то и наблюдал молча: сегодня Пересвета на потеху выставили, да как знать, чья завтра очередь настанет.

Чарка за чаркой, не хочешь сам — вольют князевы слуги. Крепится Пересвет, только хмель своё берёт. И поёт боярин, медведем топчется, рычит да пляшет неуклюже. Кругом хохот да подначивания. Девок непотребных ему подсовывают, идеи подают. И рад бы мимо ушей пропустить, да во хмелю будто не сам. В драку лезет, кулаками машет, слова грозные кричит-мычит. А остановить некому — немногие лица дружеские среди глумливых рож затерялись. Молчат, кулаки сжимают, желваками играют, но молчат. Вмешаешься — и себя под удар подведёшь, и боярину хуже сделаешь. У князя память хорошая да недобрая. Молчат гости заморские да родичи новые — мало ли какие тут обычаи, лезть не стоит, как бы ни коробило от увиденного.

Как рухнет Пересвет без памяти, его в подвал возвращают, пока снова Любомилу скучно не станет.

Свадьба княжеская — дело важное, дело большое. Гулять — не перегулять, чтобы по всей земле слава неслась, чтоб завидовали, чтоб перешёптывались да обсуждали дольше. Тут тебе и на санях катания, и охота, и чудеса от колдунов приглашённых. Ох, жарко! Ох, горячо! Ох, празднично!

Пересвета с собой не возили, конечно. Не то вдруг сбежит забава, вон, рож недовольных сколько — вызволят поди так, что концов не найдёшь. Кого потом карать, над кем глумление устраивать?

Зря я плохо про дружинников думала. Пытались они Пересвета вызволить. Трое из десяти в холодную попали, вину на себя приняли, остальных не выдали.

— Так отчего весть нам не прислали? Я бы...

— Ты бы в руки князю сама пошла бы. Нешто не знаю тебя, воин — глаза-вишни, — не вижу, но слышу — улыбается.

— Вот ещё! Другое что-то придумала, — насупилась, а понимаю: пошла бы, побежала бы разносить там всё с войском своим собачьим. Напортачила бы опять там, вовек бы не разгребли. Да уж, не Василиса Микулишна я, а Пересвет не Ставр Годинович.

Закончилось всё неожиданно и совершенно непредсказуемо.

Кто бы мог подумать, что кроткая князева невеста, молодая княгиня ныне, всё это время очень внимательно наблюдала за происходящим. Наблюдала и делала выводы. А потом вдруг встала и сказала, что она думала, будто выходит замуж за смелого воина, за достойного человека. Что видит она, будто слава князя Любомила как сильного и мудрого правителя си-и-ильно преувеличена. Что Большая степь не пойдёт за тем, кто попирает ногами слабого и беззащитного, кто глумится на пленным. И что князь должен немедля отпустить Пересвета и его людей восвояси. Иначе позор на княжескую голову и слухи об этом позоре полетят быстрее ветра. Кто с таким дело иметь согласится?

Убедительно высказалась. Только я не поняла сначала, чего княгиня так долго молчала. А потом Пересвет сказал, что когда они из города выехали, оказалось, что со стороны невесты гостей поприбавилось — шатров в половину больше стало, а скорее всего, и того боле.

Князь клюковку свою раскрыл, орать собрался, плеть потребовал — жену молодую поучить. Гости напряглись, особенно, степные. И тут княгиня-матушка вдруг встала не на сторону корзиночки своей, а на сторону невестки. Видимо понаблюдательнее она, чем сын, оказалась и считает лучше. Высказалась маменька в том духе, что Любомил уже достаточно позора себе нажил, и пора бы прекращать, пока всех против себя поднял.

Публичная порка помогла. Пересвета князь отпустил. Вот только чем это нам в будущем обернётся, подумать боязно.

Бедный мой муж, боярин мой терпеливый. Ещё бы после такого он от меня не шарахался — столько неприятностей ему принесла.

Рассказывал Пересвет о злоключениях да приключениях своих, потом замолчал вдруг, голову запрокинул, взглянул на меня коротко, улыбнулся ласково и глаза прикрыл. Ну, думаю, намекает, не иначе. Ишь, улыбка какая... Непростая. Наконец-то, сдался. Потянулась я к мужу — поцеловать — а он... А он спит! Тьфу ты! Да что ж за человек такой, а?

Проснулась я одна-одинёшенька. Улетел сокол мой по делам своим боярским, даже не разбудил.

И стало мне грустно-прегрустно. Наползла тоска зелёная, одолела меня кручинушка. И ощущение ещё такое от себя самой гадостное: будто несусь я всё последнее время напролом и невесть куда, словно курица безголовая. Дел наворотила, людей перебаламутила... Нет, ну польза от меня тоже есть, конечно. Только... Устала я что-то бороться с этой новой своей реальностью, гнуть её под привычное мне, что-то кому-то доказывать. Устала. Может лучше было остаться там, на дороге... Фу, дурацкие мысли какие! Но одно точно: с сегодняшнего дня начинаю новую жизнь. Стану правильной, послушной, дурить не буду больше. В конце концов, разве боярин за жертву свою не достоин получить нормальную жену, а не... меня.

Решено!

Встала я с постели, полная уверенности в себе новой, а тут... Лежит мой псарский наряд. Новенький такой, приличествующий статусу, чтобы понятно было — не просто псарыня, а дама с положением. Вот как... Смирился сердешный мой. Только мне этого не надо больше.

Оставила наряд на постели и вышла в коридор, а там девки сенные. Заохали, мол, простынешь, боярыня, мол, как же без одёжи-то? Цыкнула я на них и за собой позвала: