Смешно, ага.

— Да ничего я не удумала. Может я за голову взялась, поумнела, решила достойной женой тебе стать.

— Решила она... — вроде как в шутку возмутился. — А я то уж подумал: не летает ли по ночам к жёнушке моей змей огненный? Не сушит ли ей сердце тоской да истомой?

— Знаешь, что?!.. — это вот вообще перебор. Я взвилась с Пересветова колена, пробила бы потолок головой, но он меня за руку крепко ухватил.

— Вот, вижу — моя Ярослава. А то уж беспокоиться начал, не подменили ли? — ещё и улыбается, гад.

А Пересвет ладони мои, пальцы исколотые нежит.

— Совсем ты псарню забросила. Никша уже не раз приходил — не справляются они там одни.

— Ничего, справятся. Всему, что сама знала — научила. Без меня же жили как-то, — а у самой сердце от тоски сжимается, да больно так, слёзы сами на глаза наворачиваются, только-только не проливаются. — А я вот рукоделием теперь займусь, как доброй жене положено. Даже получается немного...

— Да добрая ты жена, добрая, — улыбается боярин и по голове меня гладит ласково, как дитя, — хоть и нрава неугомонного да пламенного. Хоть и жаловались на тебя, но Колояр сказывал, что дом ты вела мудро да дерзко. До многого я и сам бы не додумался, кое-что упустил по недомыслию. За одно то только, чтобы собак на запах сорничий выучить, расцеловать тебя готов. Важное дело сделала, ох, важное! Так что бросай слёзы лить да печалиться. Не для того я тебе псаревы наряды справлял, чтобы ладушка моя по углам тосковала.

И такой довольный ухмыляется, глазами сияет, соболями играет.

Вздохнула я глубоко да прерывисто:

— А расцеловать?

Развеселился Пересвет окончательно. К груди прижал да расцеловал в щёки — звонко, жарко. С колена ссадил.

— Велю тебе наряды новые принести. Берись за дело, боярыня Ярослава.

И ушёл. А я в слёзы: расцеловал меня муж неправильно.

***

Как бы то ни было, а весна есть весна. Дни светлее, люди веселее. Вскоре снег сошёл, трава зелёная показалась, птицы потянулись с юга.

А мы не то чтобы перешли на осадное положение, но караул удвоенным остался, а собаки по двору вольно бегать стали. Под присмотром, конечно. Дановы друзья новые, те, что из школы юного псаря, всё, конечно, пытались мальчишку нашего за ворота сманить, он и сам умолял-просился, но тут всё наше ответственное взрослое население стояло намертво — только боярский двор и ни-ни. Во всяком случае, пока мы не придумаем, как эту ребячье-собачью стаю уберечь от чужих да недобрых. Не приставишь же десяток сторожей — у семи нянек, как известно... Я одна за всеми не угонюсь. Пока была надежда только на Серого, но его одного детишки так уматывали, что он вечерами падал и засыпал без задних лап. Это тоже не дело — надо беречь полуволка, он у нас один.

Да и у Дана характер испортился. То есть, не прям испортился, а стал мальчик наш себя вести как обычный ребёнок. И капризничал, и ногой топал, как что не по его, и договариваться пытался. Ему же с друзьями надо: то на реку — по льдинам скакать, то грачей на поле гонять, то по лесу бегать — аукаться. Прятки, салки и вся вот эта ребячья радость, не всегда родителями одобряемая и не всегда им известная. В таком вот ракурсе, конечно, вся охрана детям только мешала. Даже я. Тем более, я — я ж, вроде как, мать теперь.

Бились мы, бились. Ругались, ругались. Вот прям среднестатистическое семейство с ребёнком младшего школьного возраста. А потом Дан вдруг притих. Вроде и с друзьями играл, но всё чаще находила я его сидящего в одиночестве и задумчивости. Серого вопросами терзала, но и он ничего определённого сказать не мог. И неопределённого тоже.

— Ярослава! Ярославушка! — звал меня кто-то сквозь сон.

Я открыла глаза. Рядом с моей постелью стоял Дан.

— Ты чего, Данечка? Не спится? Давай я тебя обратно отведу и посижу рядом, пока не заснешь. Или, хочешь, залезай — здесь убаюкаю.

Мальчик покачал головой:

— Нет. Я попрощаться пришёл, — сказал он и...

Тааак... Сказал. Дан. Дан сказал. А именно так и было: нормальный такой разговор, словами через рот, без всяких мыслеобменов, телепатии и прочего.

— Ты мне и другом, и матушкой стала, век бы с тобой не расставался. Только теперь мне пора — зовут пути, они от изъянов стонут да томятся. Мало кто их поправить может, а я могу. Прощай, Ярослава!

Обнял, прижался маленький и убежал.

Странный, думаю, сон. Ну ведь сон же — наяву Дан не разговаривает. Полежала, в темноту посмотрела. На бок повернулась да как вскочу — не сон это. Не сон!

Выскочила в коридор, в Дановы покои бросилась, у самых дверей с Пересветом столкнулась.

— Ко мне Дан приходил! Разговаривал, прощался! — это мы разом друг другу выпалили.

Приоткрыл Пересвет дверь тихонечко — а вдруг это сон был, всё-таки, и спит мальчишка — да настежь распахнул резко. Пусто. Нет нашего Данечки, как и не было. И Серого тоже нет.

Сбежал. Это была первая мысль, потому что привычная, и потому что ну сам же попрощался.

— А раньше такое было? — спросила я Пересвета, пока мы комнату обыскивали — а ну как шутит мальчишка, спрятался где-нибудь под кроватью и хихикает.

— Что?

— Ну что приходил прощаться, что разговаривал?

— Никогда.

Вот те раз... Мысли неслись каруселью вперемешку, чувство вины покусывало — будь с Даном мамки-няньки, может и не сбежал бы. Боярин словно прочитал эти мысли:

— Нет твоей вины. Он из-под надзора сбегать умеет, будто он из воды али из дыма. Серого если по следу пустим, найдёт?

Кстати, о Сером. А где он вообще? Я припомнила слова полуволка, сказанные, когда мы с ним взаперти сидели во время нашествия князева, и стало мне очень и очень не по себе. И день встречи я тоже вспомнила, когда эти двое в поле одни были. Вдруг не случайно?

— А если они вместе сбежали? — предположила я.

С одной стороны, это немного утешало — с Серым Дан был в большей безопасности. С другой, да он был в большей безопасности, а, значит, и уйти может дальше. Ой-ёй... Вот и не знаешь сейчас, что было бы лучше: обучать Серого или нет.

Ладно. Это всё «бы», сослагательное наклонение — оно и есть сослагательное. Что теперь говорить? В любом случае, вместе им лучше, чем порознь. Серый молодец: против стаи собак почти выстоял, сорников чует...

Так. Погодите...

Вторая мысль была куда хуже первой. Пусть уж лучше просто сбежит, чем к этому странному племени попадёт. Пересвету эта мысль видно тоже пришла.

Как я могла подумать, что Дан ему не дорог? Боярин погоню собирает, а у самого руки подрагивают и где-то в глубине глаз тревога мечется.

— Я с тобой! — к мужу кинулась.

— Дома будь, — отрезал Пересвет. — На дворе ищи да по терему, может прячется всё-таки... А то тебя ещё потом по лесам разыскивать.

Последнее он через паузу добавил. То ли так и не поверил, то ли боится, что дурить начну, то ли просто за меня боится.

Ушла погоня по дворам рыскать — это Колоярова сфера ответственности, по полям гнаться, по лесу искать — это уже боярин себе оставил. Собак взяли. Я даже немножко погордилась: охотничьи-то само собой, а остальных-то я по следу работать учила. А потом подумала вот что: собаки-то не чихали. Ни одна. Это что же, сорники ни при чём?

Но что-то такое зудело и не давало расслабиться. Понятно, что я за мальчишек своих волновалась, но было что-то ещё. Интуиция, так скажем. Вот чуяла я, что не так всё просто.

Сквозь круговерть мыслей и заполошное кудахтанье домашнего персонала к сознанию моему пробился странный звук — тоскливый, пронизывающий, но прерывающийся будто. Звук шёл откуда-то со стороны подвала. Того самого, где сорник в спячке пребывал. Вот интересное совпадение, да? Я бросилась туда.

***

Из-за двери подвала раздавались глухие удары и волчий вой, прерывающийся на чихание. Серый. Как он там оказался? Может и Дан?..

Я сбросила... Ладно. Я еле стащила тяжеленный засов — раньше-то его Колояр двигал — и распахнула дверь. Бедолага Серый, запутавшийся в какой-то тряпке, метался по подвалу, бился о стены, выл и чихал.