Так что произошло?

В какой момент в нашем союзе что-то пошло не так?

Кто виноват в этом?

Бросаю взгляд на себя в зеркало. Да, я уже не девочка, мне сорок семь лет, но я отношусь к той категории женщин, которым родители передали специальные гены, и благодаря им я выгляжу гораздо моложе, чем сверстницы. К тому же я всеми имеющимися подручными средствами ухаживаю за лицом и телом.

Возвращаюсь к вещам и пытаюсь анализировать последние совместные годы. Конечно, я видела, что былая страсть прошла, но я списывала это на возраст. Пятьдесят два – все-таки солидная дата для мужчины, а оказывается, это просто мне доставались объедки.

Почему я не догадалась, что у Вадима появилась другая?

Потому что считала, что таким, как я, не изменяют. Потому что была уверена, что наш брак крепкий, и муж меня любит. А на самом деле я банально сильно заблуждалась.

Хотя если бы об измене я узнала раньше, принципиально это ничего не изменило бы. Важно не количество раз, а сам факт предательства.

Застегиваю чемодан, оглядываю комнату, соображая, что еще мне понадобится первое время, и в этот момент малышка садится в кровати и начинает плакать и тереть кулачками глазки.

Подхожу к несчастной Незабудке с желанием отнести ее к отцу и понимаю, что она горячая.

Нахожу в аптечке градусник, меряю ей температуру и в расстроенных чувствах смотрю на цифры. Тридцать восемь и восемь. Оставлять здорового ребенка на попечение горе-отца это одно, а больного... Я же не бессердечная дрянь.

Смотрю в грустные голубые глазки Юли, на свой чемодан и думаю: что мне делать?

Смотрю в грустные голубые глазки Юли, на свой чемодан и думаю: что мне делать?

Очень хочется громко хлопнуть дверью и утереть нос мужу, уверенному, что я никуда не денусь и все проглочу. Но я же не эгоистка и к тому же женщина, мать, и не могу ставить своё эго выше больного ребенка.

Беру девочку на руки и успокаиваю себя, что хорошо смеется тот, кто смеется последним. Пусть Вадим считает, что выиграл. А я сдаю всего лишь сражение, а не войну.

Одной рукой придерживая Незабудку, другой достаю телефон и вызываю врача. После чего открываю приложение и заказываю жаропонижающее лекарство. Я хоть и не служитель Гиппократа, но мама со стажем, которая вырастила двух сыновей, и помню, что температуру выше тридцати восьми нужно сбивать.

Едва справляюсь с заказом, перекладываю девочку на другую сторону. Она такая горячая, что я от нее упрела.

В ожидании лекарства хожу взад-вперед по комнате и пытаюсь, качая, ее успокоить, но ей видимо стало еще хуже, потому как плакать она стала еще сильней.

Неожиданно дверь открывается и в комнату врывается Вадим.

– Что она орет? Ты не можешь справиться с ребенком?! Спать невозможно.

С отвращением смотрю на мужа.

Что это за человек?

Это правда мой муж?

Какая бешеная муха его укусила?

– Юля заболела.

Таращится на меня.

– Какая Юля?

– Твоя дочь! – не выдерживаю я и произношу в тон.

– Не смей повышать на меня голос! – сразу орет он.

– А ты не смей входить в мою комнату. Видеть тебя не хочу.

Он цепляется взглядом за мой чемодан, потом переводит глаза на меня и зло бросает:

– Уйдешь из дома – оставлю тебя с голой задницей.

Никак не показываю эмоций на лице, и он добавляет, видимо, чтобы еще больше втоптать меня в грязь.

– Поверь, сейчас она уже не вызовет интереса.

Отвечать на гадости гадостями – не мой конек, и я просто отворачиваюсь от него и игнорю.

Я вообще сейчас еле держусь. У меня шоковое состояние. Мир неожиданно перевернулся с ног на голову, и я абсолютно потеряна.

Вадим еще о чем-то говорит, распинаясь и упиваясь своим величием, а я почему-то вспоминаю слова бабушки, которая единственная не радовалась моей свадьбе с богатым женихом.

«Не ровня тебе он», – заявила она на мой вопрос, почему не рада за меня.

Я расстроилась:

"Ба, ты о чем. Вадим меня любит".

Она ничего не ответила, а только вздохнула. Я постаралась выкинуть ее слова из головы, решив, что она ошибается, а сейчас, через столько лет, они всплыли в памяти.

Жаропонижающий сироп приносят минут через двадцать, и после него Юля засыпает, но стоит мне переложить ее на кровать, как она сразу открывает глаза и собирается плакать. Приходится брать ее обратно на руки и ходить с ней по комнате.

Чья же ты, ручная девочка?

Врач, посмотрев и послушав ребенка, выписывает целую аптеку и при этом говорит, что у девочки нет никаких симптомов, кроме температуры.

Когда я указываю на это, он выдает:

– Вам лучше бы поехать в больницу.

Я не могу принимать серьезных решений в отношении чужого ребенка и, оставив Юлю с врачом, иду в соседнюю комнату за мужем.

– Пойдем, нужно решить важный вопрос, – произношу вполне миролюбиво, но он заводится с пол-оборота.

– Ты уже вообще не можешь ничего без меня сделать?

– Это твоя дочь, а не моя, – бросаю в сердцах.

– Я тебе ее подарил. Считай, твоя. Только обороты сбавь и чемодан разбери.

Ух ты, благодетель нашелся.

Не комментирую его слова, а настаиваю на своем:

– Иди поговори с врачом или верни ее матери.

– Не смей командовать! – орет он, игнорируя мой второй вопрос.

Меня достает абсурдность происходящего, и я, не в состоянии сдерживаться, начинаю задавать гнетущие вопросы:

– Кто вообще ее мать? Зачем ты забрал ребенка, если сам не хочешь ею заниматься?

– Тебя это не касается!

– А кого касается? У девочки от твоего вмешательства скорее всего температура поднялась.

Кривится:

– Ты теперь уже диагнозы будешь ставить?

– Нет! Но я в отличие от тебя хотя бы о ней забочусь!

– Нет у нее матери! Все! Ты теперь за нее! Пойди выпроводи врача и скажи, что мы отказываемся от госпитализации! И не компостируй мне мозги!

Час от часу не легче. Где Вадим оставил свои извилины?

– На каком основании я буду писать отказ? От того, что ты распорядился сделать меня ее матерью, с юридической точки зрения ничего не поменялось.

– Уйди и реши вопрос сама!

Злясь на него, вылетаю пулей из комнаты и заявляю врачу, что он ничего не предлагал, а мы ничего писать не будем.

Он смотрит на меня, как на больную, но спорить боится. Дом у нас внушительный, поселок элитный, неизвестно, чем закончится вступать в спор с великими мира сего.

Когда он уходит, я ложусь на кровать рядом с задремавшей девочкой, а в ушах звучат слова мужа: «Я тебе ее подарил. Считай, твоя. Нет у нее матери! Все! Ты теперь за нее!»

Что же нам с тобой делать, Незабудка?

Ночь выходит долгая, бессонная, утомительная, и утром мы с малышкой, совсем обессилев, вместе отключаемся на кровати.

Днем, когда размыкаю глаза, Незабудка смотрит на меня изучающе, даже с интересом, и не включает свою сирену. Уже прогресс.

Завершив утренние процедуры, отправляюсь с девочкой на руках на кухню. Ее кормлю снова молоком со злаками, а себе варю кофе, чтобы взбодриться и подумать, что делать дальше.

Не придумав ничего лучше, сперва мерю Юле температуру и, убедившись, что ее нет, отправляюсь наверх. Надеюсь, что Вадим отдохнул после командировки, мозги у него встали на место, и я смогу оставить на него его дочь и уехать, как решила.

Вот только, обойдя весь второй этаж, мужа не нахожу.

Набираю его номер и слышу холодное:

– Вернусь через неделю.

– Что?

Муж не отвечает на мой возглас удивления, а разъединяется. А когда я снова пытаюсь связаться с ним, он просто не берет трубку.

Меня начинает трясти от возмущения.

Что за скотина?

Как так можно?

Привез ребенка и бросил на меня, прекрасно зная, что я добрая и ответственная.

Это вообще ни в какие ворота.