Никелевая сталь вызвала особенно много сомнений. Сам никель был известен, однако обещания получить с его помощью новые свойства железных сплавов звучали куда менее убедительно. Гаскойн интересовался, на чём основаны мои выводы и как добиться сходных результатов в разных плавках. Даже Демидов перестал смотреть на бумаги.

Эксперименты с легированием железа в Европе конца восемнадцатого века были направлены на улучшение свойств металла. В Англии и Швеции добавляли фосфор и кремний для упрочнения чугуна, а в семидесятых годах восемнадцатого века — марганец в сталь, что повышало её твердость на пятидесят процентов.

В России влияние европейских разработок проявилось прежде всего на Урале. Местные руды с природными примесями меди и никеля (до двух процентов) давали «уральскую сталь» — прочные сплавы для сабель и якорей. В 1790-х годах Демидовы уже внедрили европейские рецептуры, легируя марганцем металл на Златоустовском заводе, что увеличило экспорт на двадцать процентов. Эти достижения быстро интегрировались в военную промышленность, хотя Россия заметно отставала от Британии из-за отсутствия систематических исследований.

Теперь можно было сократить или даже преодолеть отставание, привлекая деньги государства и промышленников в науку о металлах. Тем более я хорошо понимал, в каком именно направлении требуется двигаться, а какие пока оставить на будущее.

Я заговорил осторожнее, ссылался на расчёты и предполагал возможность сравнительных опытов. Часть доводов придумал на ходу, поскольку доказательств у меня пока не было. Гаскойн не обещал успеха, но попросил прислать более подробную записку. О сплавах никелевой стали я решил промолчать. Её необычные свойства откроют лишь в конце следующего столетия. Чтобы всерьёз заняться ею здесь, понадобились бы совсем другие средства, качество материалов и возможности исследования. Я запомнил этот разговор как напоминание вернуться к собственной заметке позднее, когда у нас появятся деньги и завод, способный выдержать долгие опыты без угрозы разорить всех участников.

От сплавов перешли к тому, почему внешне одинаковый металл иногда ведёт себя по-разному. Я предложил исследовать подготовленные поверхности под увеличением и сопоставлять наблюдения с прочностью и износом образцов. В моей прежней жизни это направление превратится в отдельную науку. Гаскойн хотел знать, как отличить особенности самого металла от следов обработки. Вопрос был разумный. Нам понадобились бы хорошие приборы и немало сравнительных опытов, прежде чем эти наблюдения начали бы что-то доказывать.

Артиллерию я вообще не готовился обсуждать. Однако рядом сидел человек, который занимался пушками всю жизнь, поэтому я не удержался от нескольких предположений. Меня интересовали составные орудийные стволы и новые возможности морской артиллерии. Я говорил о предполагаемых преимуществах, стараясь не выдавать знакомые мне результаты будущих исследований за уже сделанные открытия, хотя признаться я попросту выдумывал на ходу последовательность собственных размышлений. Гаскойн приводил примеры известных ему ограничений заводского оборудования и предложил однажды показать мне Александровский завод. Я охотно согласился.

В какой-то момент я посмотрел на собственный рисунок и понял, что ещё немного, и на нём появятся броня и гусеницы. Я отложил карандаш, пока мы не начали на полном серьёзе обсуждать, чем вооружить армию через два столетия.

В конце концов Демидов вернул нас к расходам. Берд уже собирался начать новый рисунок, когда хозяин спросил, во сколько обойдётся хотя бы часть предложенного. Пришлось отделить ближайшие опыты от слишком смелых замыслов. Берд согласился оценить два станочных проекта, Гаскойн намеревался изучить возможности металлургических исследований, а мне предстояло подробнее изложить предложения. Когда мы поднялись из-за стола, за окнами уже горели огни.

После встречи у Демидова я занёс в тетрадь ближайшие замыслы. За один вечер мы с Бердом и Гаскойном наговорили дел на годы вперёд, но половину пришлось сразу отложить. Придумать применение новой технологии было проще, чем изготовить её здесь и сейчас.

Я выписал шесть направлений. Сплав для подшипников, исследование примесей в оружейной стали, горячее дутьё, марганцевая сталь, защита металлов от коррозии и получение электричества химическим способом. С большей частью этих идей Берд и Гаскойн уже познакомились. Для начала я выбрал одну.

Подшипниковый сплав казался самым доступным. Олово, сурьма и медь имелись в продаже, а для пробных плавок не требовалось строить новый завод. Оставалось выяснить, как получить из этих металлов то, что мне нужно.

Сам баббит изобретут через сорок пять лет, но прогресс можно было значительно ускорить.

С Бердом и Гаскойном я договорился отдельно. Первый обещал испытать материал на своих машинах, второй помочь с металлом и плавками. Начальные расходы мы разделили между собой, не затрагивая казённый заказ. В случае удачи средства на дальнейшие исследования найдутся. Я знал, что в будущем такие сплавы применяют в подшипниках скольжения. Но правильные пропорций не помнил, а рассказать, как добиться одинакового результата при разных плавках, не сумел бы.

Теперь нам понадобились химики.

Поэтому Фёдор устроил встречу с Яковом Дмитриевичем Захаровым, Товием Егоровичем Ловицем и Василием Михайловичем Севергиным. Они приняли меня в комнате Академии наук. На столе лежала моя записка с тремя названиями металлов и требованиями к будущему сплаву.

Захаров прочёл записку без восторга. Севергин поинтересовался, что я понимаю в металлургии. Я рассказал о мастерской, станках и работе с Бердом.

— Итак, вы полагаете, что из этих трёх металлов можно получить материал для подшипников? — спросил Захаров.

— Именно. Чтобы рабочую поверхность можно было менять, не переделывая весь механизм.

Я положил перед ними обычный вкладыш, который Берд дал мне для примера. Севергин взял его, осмотрел потёртую поверхность и передал Ловицу.

— А новый сплав у вас есть? — спросил тот.

— Нет. В своей мастерской я пытался соединять эти металлы, но надёжного результата не получил. Сама мысль мне кажется верной, а вот изготовить годный образец я не сумел. Собственно, поэтому я и здесь.

Я не стал уточнять, что никаких плавок не проводил. О том, что знаю применение сплава из будущего, рассказывать им тоже не собирался.

— И на чём же тогда основана ваша уверенность? — спросил Захаров.

— Мягкий рабочий слой может изнашиваться вместо дорогого вала, — объяснил я. — А когда придёт в негодность, мы его заменим. Но сперва нужно выяснить, подходит ли для этого именно такой сплав.

Захаров переглянулся с Севергиным. Тот начал расспрашивать меня о нагрузках и смазке подшипника. Я ответил, на что мог. Всё остальное им предстояло проверить самим.

— Значит, готового образца нет, — подвёл итог Ловиц. — Есть предположение, которое вы хотите проверить.

— Совершенно верно.

— Доводилось нам слышать от господ изобретателей и куда более необычные предложения, — заметил Захаров.

— Вероятно. Но за свои я готов заплатить, господа, — уточнил я.

После этих слов вопросы изменились. Захаров захотел узнать, сколько я намерен потратить. Я рассказал о договорённости с Бердом и Гаскойном. Металл, испытания на станках и деньги на первые опыты были обеспечены. Учёным предстояло подобрать состав и выяснить, удаётся ли повторить результат.

— Потребуются хорошие весы, — сказал Ловиц. — И чистые материалы, иначе нельзя будет судить о свойствах самого сплава.

Севергин перечислил необходимые материалы. Захаров попросил бумагу и принялся записывать расходы. С оборудованием у Академии были затруднения, поэтому список получался немалый.

— Составьте смету, — предложил я. — Если потребуется отдельное помещение или помощник, укажите и это тоже. Средства на первые опыты у нас есть.