— Если речь идет именно о вашем волке, я бы сперва выяснил, согласен ли он ждать, пока вы все-таки договоритесь.

Оболенский рассмеялся и придвинул мне кресло. Фёдор, появившийся из соседней комнаты, остановился на полуслове, увидев меня, он тут же подозвал служителя и велел принести вина. Ладыгин, убедившись, что я занял место, вернулся к охоте. Он уже собирался показать, как однажды у него прямо из-под лошади поднялся кабан, когда Оболенский, заглянув в лежавший на столе листок с известиями, перебил его:

— С вашим кабаном мы ещё успеем разобраться. Вы лучше скажите, что теперь делать австрийцам в Италии. Французы опять их побили, а из Вены по-прежнему пишут так, будто победа вот-вот будет за ними.

— При чём тут мои кабаны? — возмутился Ладыгин. — Да и австрийцы не первый год воюют, разберутся как-нибудь сами.

— Они уже несколько раз разобрались, — ответил князь. — И каждый раз оказывались все дальше от Милана. У них появился молодой противник, которого, кажется, никто не научил проигрывать.

— Бонапарт, — сказал кто-то рядом.

— Он самый. Корсиканец. Мне недавно прислали письмо из Вены. Там уверяют, будто французам не удержаться, стоит только собрать новую армию. А я читаю и думаю, неужели прошлой армии им было мало?

Ладыгин взял со стола известия.

— Поглядим, что ваш Бонапарт станет делать, когда у него закончатся люди и деньги. Победы победами, но солдату надо есть, а дорогу через горы одной храбростью не проложишь.

— Французы, кажется, с этим справляются за чужой счёт, — заметил Фёдор. — По крайней мере, купцы теперь жалуются на итальянские дела чаще, чем на непогоду в Балтийском море.

Разговор зацепился за цены, потом за австрийские успехи на Рейне и снова вернулся к французскому генералу.

Я слушал, понемногу потягивая вино. Для большинства присутствующих Бонапарт пока оставался удачливым молодым военным, очередным именем в европейских известиях. Я знал, насколько долго это имя ещё не исчезнет со страниц истории, поэтому всякий раз с трудом удерживался от желания сказать лишнее. Оболенский между тем вспомнил о поездке к Зорину в Псков. Политика уступила место куда более близким вопросам: сколько гостей выдержит графское имение, будут ли хорошие лошади и кто оплатит охотников, если хозяин снова зазовёт пол-Петербурга.

Ладыгин оживился и начал перечислять собак, которых собирался взять. Я как раз отставил второй бокал, когда к нам подошёл сам Зорин.

— Роман Андреевич! Как рад, что вы наконец выбрались. А я-то уже решил, что Фёдор Андреевич прячет вас от нас из опасения новых заказов.

Граф пожал мне правую руку, справился о здоровье, но, к счастью, не стал подробно расспрашивать о ранениях. Взгляд его задержался на трости всего на мгновение. Потом он сел рядом, разговор немедленно вернулся к охоте.

— Ладыгин опять собирается привезти полдюжины собак, — сказал Зорин. — Я ему объясняю, что у нас достаточно своих. Но попробуйте отговорить человека, который полгода рассказывает о каждом щенке, словно тот уже убил по взрослому медведю.

— Вы бы лучше поинтересовались, сколько я за них заплатил! — отозвался Ладыгин.

— Вот видите. Теперь придётся кормить ещё и их хозяина, чтобы окупились его расходы! — пошутил Зорин.

Все рассмеялись. Зорин тоже смеялся, повернувшись к Ладыгину. Я смотрел на него и никак не мог совместить этого человека с письмами, которые только что оставил Софье. Он не выглядел ни обеспокоенным, ни виноватым.

Впрочем, с чего бы? О нашем разговоре он не знал, а мне до сих пор было нечего ему предъявить. Через некоторое время остальные отошли к столу с известиями, тогда граф придвинулся ближе.

— Я всё хотел вас попросить об одной вещи, Роман Андреевич. Вы уж не сердитесь, но с вашим братом у меня никак не выходит договориться.

— Что случилось?

— Припасов не хватает. Совершенно невозможно. К пистолетам нужны капсюли, а к вашему двуствольному штуцеру особые патроны. Последних я берегу, как семейные драгоценности, и всё равно осталось всего ничего. Понимаю, что вещь редкая. Но нельзя же продать человеку такое ружьё и обречь его потом на созерцание!

Я сдержал улыбку. Граф жаловался искренне, даже с некоторой обидой. У него и в самом деле появилась игрушка, из которой было приятно стрелять и совершенно невозможно раздобыть припасы в обычной лавке. Всё бы ничего, если бы минуту назад я не рассуждал с Софьей о том, куда могли уходить наши разработки.

— Фёдор ничего вам не обещал?

— Обещал, и не раз. Только стоит мне заговорить о новой партии, он принимается объяснять, что мастеров у собрания мало, что много ручной работы. Я верю каждому его слову, но ружьё от этого не стреляет. С капсюлями ещё можно потерпеть. А эти патроны со шпилькой кто мне их изготовит? Вы не подумайте я не предлагаю вам их делать, вы человек занятой, но может у ваших мастеров найдется время? Я уже предлагал заплатить вдвое, но брат ваш и слышать не желает. Боюсь, скоро сам встану за станок. Правда, мне сперва придётся научиться отличать один его конец от другого.

— Тогда Фёдор, пожалуй, предпочтёт выдать вам всю нашу кладовую.

Зорин довольно рассмеялся.

— Вот об этом я и говорю! Не могли бы вы повлиять на него? Я ведь прошу не какой-нибудь новой прихоти. Пистолеты и штуцер уже мои. Хочу только иметь возможность ими пользоваться. Но пусть хоть назовёт срок.

Мне захотелось спросить, куда делись прежние партии капсюлей и сколько из них он действительно расстрелял сам. Вопрос был бы совершенно естественным, даже дружеским. Прежде я не задумался бы, прежде чем задать его. Теперь же слишком хорошо понимал, как он прозвучит для человека, которого пытаются уличить в торговле чужими разработками.

— Право, граф, не знаю, почему дело задержалось, — ответил я. — Я в последнее время почти не занимался частными заказами. Давайте сделаем так: подъезжайте завтра ближе к вечеру сюда, в собрание. Я попрошу приготовить капсюли и патроны для вашей двустволки. Получите всё у меня.

— Завтра? Роман Андреевич, вы меня спасаете. А то я уже думал отправить вам пистолеты с запиской, чтобы вы сами попробовали пострелять из них без принадлежностей.

— Не стоит. Мне и так хватает неисправного оружия на заводе.

Граф от души поблагодарил меня, пообещал непременно приехать и тут же вернулся к охоте, потому что Ладыгин снова принялся спорить об охотничьих собаках. Я остался сидеть и думать, зачем я вообще это сказал и что буду говорить ему завтра…

Глава 16

Кто?

Я мог назвать день, когда не станет Екатерины. С шестым ноября всё было достаточно ясно, а вот с тем, что должно последовать за ним, ясности становилось всё меньше, стоило подготовиться к этому моменту хотя бы на бумаге.

Поэтому приехал задолго до встречи с Зориным и занял кабинет в доме оружейного собрания. Клуб сегодня был закрыт, Фёдор уехал по делам, Софьи тоже не ожидалось, служителя я отпустил домой. Хотелось, наконец, подумать без посторонних, я снял сюртук, достал несколько листов и на первом написал день смерти императрицы. Потом посмотрел на дату и зачеркнул. Попади такая запись кому-нибудь в руки, объяснить её было бы непросто, а последствий хватило бы надолго.

Вместо этого написал: «Павел Петрович». С воцарением Павла мои дела могли пойти гораздо быстрее. Князь видел мастерские, интересовала его какая-то не диковинка для гостей, а настоящая польза для солдата, офицера, полка. В этом мы с ним находили общий язык и интерес.

С Екатериной меня связывала одна единственная встреча. Императрица выслушала, распорядилась, дальше моими бумагами занимались чиновники. При всём значении её решения я оставался для двора оружейником, которого полезно держать при заводе. С Павлом было совсем иначе. Я бывал у него в Гатчине, видел его не на церемониях, а среди офицеров и мастеров. Мы спорили, иногда раздражали друг друга, но он знал, что я говорю не ради награды, надеюсь, что знал. Поэтому мне хотелось сохранить свое право разговаривать с ним без толпы посредников, когда он станет императором. Не получить чин повыше, а оказаться рядом в те минуты, когда решаются вопросы о войне, деньгах и будущем заводов.