— Правда. Про Суворова, конечно, о походе речи не шло.

— Ну, и как он? — спросил Фёдор, отложив перо.

— Хочет получить к январю всё, что мы обещали, а если удастся, то ещё сверху.

— Демидов, должно быть, счастлив. Он ещё неделю будет рассказывать, как спас русскую армию от французов, — расплылся в довольной улыбке брат.

— Пусть рассказывает.

Фёдор рассмеялся, а потом всё же посмотрел на меня внимательнее.

— Ты ведь не ради этого приехал. Про завод мог написать. Что-то с Павлом Петровичем?

— Нет. Мне нужно поговорить с Софьей. Она здесь?

— У себя. Я видел, как она поднялась минут двадцать назад. С утра её донимали с расчётами, так что если услышишь дурное слово, не принимай на свой счёт. Но ко мне потом вернись. Я хотел показать тебе, сколько заказов мы приняли за октябрь. Пришлось даже отказывать некоторым людям, ты ещё пожалеешь, что не был здесь, чтобы делать это самому.

— Договорились, — кивнул я ему.

Когда я вошёл, Софья подняла голову от письма и несколько мгновений смотрела на меня с таким удивлением, будто я появился без приглашения не в её кабинете, а посреди чужого обеда.

— Роман Андреевич? Вы в Петербурге? А предупредить нельзя было? — услышал я тут же претензию.

Она вышла из-за стола, но, приблизившись, остановилась и посмотрела на мою трость.

— Вы совсем себя не бережёте. Как нога?

— По лестнице поднимаюсь. Уже большое достижение. Лучше, Софья Александровна. Правда лучше. Лекарь недоволен лишь тем, что я пользуюсь его советами по собственному усмотрению.

— Значит, ничего нового. Садитесь, пожалуйста. И руку покажите.

Я сел, прежде чем она успела повторить просьбу, положил левую ладонь на стол. Повязки уже не было. Остался шрам, который пока плохо переносил холод и слишком крепкое рукопожатие. Софья осмотрела его, не прикасаясь.

— Фёдор говорил, что вам стало лучше. Но после прошлого раза я его уверениям не слишком верю. Он и тогда писал, что вы поправляетесь, а я приехала и увидела совершенно другое.

— Он, кажется, больше беспокоился, чем я сам.

— Заметно больше. Вы ведь слышали, что он говорил лекарю?

— Слышал. Поэтому стараюсь теперь не попадаться ему на глаза с не плотно застёгнутым сюртуком. Ещё решит, что я простудился.

Она, наконец, улыбнулась и вернулась на своё место.

— А Суворов? Говорят, он добрался до вашего завода.

— Добрался. И обошёл его почти целиком. Я, признаться, под конец едва поспевал. Александр Васильевич заметил это, но из деликатности сделал вид, будто всему виной моя трость.

— Надеюсь, он остался доволен.

— Штуцерами да. Их количеством не вполне. Но этим сейчас мало кто вообще доволен.

Софья потянулась к чайнику, намереваясь налить мне чаю, но тут я понял, что уже успел увязнуть в обычном разговоре. Я приехал вовсе не за этим. И чем дольше собирался с мыслями, тем труднее становилось произнести то, ради чего проделал дорогу.

— Софья Александровна, у меня есть основания подозревать Зорина в причастности к покушению.

Она так и осталась с чайником в руке.

— Сергея Павловича? Господи, Роман Андреевич. Что произошло?

— Пока ничего. Я с ним даже не разговаривал. Но несколько дней назад ко мне приезжал Брэддок.

Софья медленно поставила чайник.

— Тот самый Брэддок? — не поверила она мне.

— Другого, к счастью, я не знаю. Он надеется, что я помогу ему кое с чем. А чтобы я не отказал сразу, привез бумаги.

Я вынул из кармана сложенные листы. Софья взяла их, ещё раз посмотрев на меня, словно хотела убедиться, что я не собираюсь продолжать в том же духе. Пока она читала, я наконец налил себе чаю. Первая страница не задержала её надолго. На второй она нахмурилась, а потом вернулась к началу и прочла внимательнее.

— Три тысячи двести. Это та дуэльная пара, за которую граф торговался с Ладыгиным?

— Да. После аукциона её отправили в Тулу, сняли размеры, разобрали. По крайней мере, из переписки следует именно это. Дальше пошли предложения о новых образцах. И вот здесь, посмотрите.

Я показал ей нужную строку.

— Сведения об ударном составе, — прочла Софья. — Брэддок утверждает, что их тоже можно было купить?

— Пока только обещали достать. Самого состава в письмах нет. Но мне теперь многое стало понятнее.

— И что же простите?

— Помните тульские образцы на государственных испытаниях? Туляки за короткое время успели изготовить не только капсюльное оружие, но и собственные капсюли с ударным составом. Да, наши работали надёжнее. Но их производство уже существовало. Мы возились с гремучей ртутью, обучали людей, браковали целые партии, а конкуренты вдруг представили все тоже самое. Я решил, что у них хорошие мастера и достаточно средств. Теперь выясняется, что кто-то всё это время снабжал их нашими образцами и сведениями о работах.

Софья посмотрела на фамилию в письме.

— Зорин.

— Он покупал у нас с самого начала. Знал, что мы готовим к показам, разговаривал с оружейниками, со мной, с Фёдором. Я сам объяснял ему половину вещей, которые он спрашивал. Умный человек, интересуется делом. Почему бы не рассказать? Теперь, похоже, знаю почему.

— От него брали сведения для Тулы. Это ясно. Или почти ясно, если Брэддок ничего не подделал. Но вы начали с покушения. Где здесь связь? — не понимает Софья.

— В казённом заказе. Тульские подрядчики рассчитывали получить его. После испытаний им оставили четыре тысячи переделок старых кремнёвых, а новые капсюльные ружья и казнозарядные штуцеры поручили Сестрорецку. Мы получили большую часть того, на что они рассчитывали. Денег там немало, да и будущие заказы теперь, скорее всего, будут идти к нам. Кому-нибудь это могло очень не понравиться, — объясняю я.

— Настолько, чтобы убить вас? — по словам Софьи я понимаю, что она не очень верит в подобную возможность.

— Не знаю. Но если Зорин помогал им добывать наши разработки, он мог и дальше выполнять чужие поручения. Или, по крайней мере, знать, кто был особенно недоволен. Я понятия не имею, что именно ему платили и о чём просили помимо оружия.

Софья положила бумаги на стол и задумалась.

— Странно. Я всегда считала его любителем дорогих вещей. Он порой надоедает со своими ружьями и требует лишнего внимания к себе, но для человека с таким состоянием это ещё вполне безобидное увлечение.

— И я не могу решить, что меня злит больше. Что он продавал наши изделия или что я сам с удовольствием рассказывал ему о работе.

— Не ругайте себя. Вы не обязаны подозревать каждого.

Она взяла письмо, ещё раз прочла последний абзац и вдруг спросила:

— А Брэддок получается знает, кто заказал покушение?

— Нет. Он этого и не утверждал. От него я получил только письма. Остальное пока складываю сам.

— Тогда мне нужно рассказать вам ещё кое-что. Вы ведь знаете, что за составом нашего собрания наблюдают люди Тайной экспедиции. Мы согласовываем приглашения, они знают почти всех постоянных участников. Я несколько раз видела Зорина в их компании. Сначала здесь, потом и в других местах. С одним из чиновников он, по-моему, знаком гораздо ближе, чем требуется для обычных проверок.

— Кто этот человек?

— Лисин. Я прежде не обращала на него внимания. Он не из тех, кто любит говорить о своей службе, хотя и скрывать её не особенно старается. Но с Зориным они ведут себя как давние приятели. Я видела их вместе достаточно часто, чтобы заметить подобное, — мнению Слфьи Александровны я могу верить.

— Вы мне не рассказывали об этом.

— А что я могла рассказать? Что граф знаком с человеком из ведомства, которое и без того наблюдает за нами? Таких знакомств здесь хватает. Но после ваших писем я уже не уверена, что дело только в приятельстве.

Я придвинул к себе листы Брэддока. Получалось неприятно. Зорин прекрасно чувствовал себя в нашем кругу, мог узнавать о работах, о заказчиках, а заодно поддерживал отношения с людьми, которым государство поручило присматривать за нами. Вполне возможно, он просто умел дружить с нужными чиновниками. Не менее возможно, что за его любезностью скрывалось нечто другое.