— Вы ведь не только против французов хотите выступить, чтобы война наконец получила определённый конец. А Бонапарте, возможно, ещё не решил, какого конца желает сам.

Суворов остановился возле раскрытой двери.

— Опасная мысль. Когда военачальник начинает сам для себя назначать цель войны, государю остаётся либо согласиться с ним, либо убрать его с дороги. Но вы, Роман Андреевич, не торопитесь отдавать французу все дурные намерения только оттого, что знаете, на что он способен. Пока он служит своей республике и хорошо служит. Другое дело, что хорошая служба иной раз рождает дурные желания.

Я все знал, как Бонапарте станет императором, но решил промолчать, ведь разговор пошел слишком откровенный.

Мартынов вернулся с ведомостью. Я попросил его составить новый распорядок двух смен. Часть начатых капсюльных ружей следовало закончить, чтобы не оставлять на складах бесполезных заготовок. Остальное переводили на штуцеры. Демидов обещал поговорить с Бердом о станках и принять участие в размещении присланных мастеровых.

Мы вышли во двор, ветер нёс с близкого залива сырость. Под навесом стояли готовые ящики, ожидавшие отправки.

— Время Роман — самая дорогая вещь на войне. Порох, хлеб, лошадей ещё достанешь. Упущенного часа никто не привезёт. Вы сделали ружьё, которое время мне возвращает. Ради этого я сейчас здесь, а не в Петербурге, где рассуждают о европейском равновесии.

У склада Мартынов развернул ведомость отправок. Суворов выслушал наш расчёт молча, хотя карандашом на полях уже отметил сроки для отдельных частей. Когда Мартынов ушёл, Суворов обратился ко мне.

— Вас что-то тревожит, Роман Андреевич? Не сам же Бонапарте. Вы на его дороги смотрите так, будто уже знаете, чем всё закончится.

— Скорее думаю, что начнётся после победы.

— А вы думаете, после хорошей войны наступает покой? История того не обещает. Одну армию разбили, другая за ней выросла. Пока люди помнят, отчего дрались, обещают больше не начинать. Потом вырастает новое поколение, ему приходится всё объяснять заново.

— Значит, победа ничего не решает? — спросил я Суворова.

— Решает. Иногда больше, чем надеялся. Но не всё. Кабы одним сражением можно было человеческую глупость исправить, я давно остался бы без службы. Свою славу нужно держать в строгости. Поверишь каждому, кто твердит, что тебе всё удаётся, тогда перестанешь слушать тех, кто замечает твои ошибки. И вы, Резников, не считайте свои штуцеры последним словом в оружейном деле. Французу понравятся, другой мастер сделает свои. Может даже лучше. Что тогда?

— Тогда придётся сделать следующие, еще лучше, быстрее, метче.

— Верно. Преимущество живёт, пока неприятель не научился тому же. Человек сегодня придумал, как побеждать, а завтра снова учится.

Офицер сообщил, что карета готова.

— После ноября приезжайте к войскам. Посмотрите, как мои люди с вашим оружием ходят, — почти приказал мне фельдмаршал.

— Постараюсь выбраться, Александр Васильевич.

— Не старайтесь. Приезжайте. А пока здесь старайтесь. До января времени мало.

Он пожал мне руку и двинулся к экипажу. Демидов проводил его до дверцы, а я задержался у крыльца. Дорога под ногами была неровной, спускаться по ней без трости оказалось бы затруднительно.

— И ещё, Роман Андреевич. Не приписывайте французу побед, которых он пока не одержал. Вы его умным считаете, и я считаю. Но мы ещё не встречались. Пусть попробует со мной управиться, — услышал я последние слова полководца.

Карета тронулась. Я смотрел ей вслед, пока за воротами не стих стук колёс.

Мартынов подошёл с ведомостью.

— С чего начнём, Роман Андреевич?

— С тех, кто будет руководить второй сменой. Соберите старших. Приготовьте места для людей из Колпина и Арсенала. И посчитайте, сколько штуцеров сможем отправить до декабря. Не изготовить, а отправить. И еще… Люди отдыхать должны, помните об этом. Я сам лично у них спрошу, коли что не так будет.

— Как прикажите, Роман Андреевич.

Когда Демидов уехал, я остался у навеса. По высочайшему распоряжению люди с двух других предприятий готовились к переезду в Сестрорецк, наши мастера переходили на вторую смену. А в Италии генерал, имя которого здесь ещё недавно почти не знали, готовил следующий удар.

До шестого ноября оставались совсем мало времени. В прежней истории смерть Екатерины остановила подготовку к походу, затем Павел удалил Суворова от службы. Но там не было наших штуцеров, новых распоряжений и сегодняшнего разговора. Я не знал, сколько ещё других событий успело сойти со своих, прежде положенных мест.

Из конторы вышел Мартынов с несколькими листами под мышкой. Он хотел что-то спросить, но увидел, что я смотрю на пустые ворота, и подождал.

— Пойдёмте, Андрей Петрович, — сказал я. — До вечера ещё есть время.

Когда мы закончили, на дворе уже светились сторожевые фонари. По дороге к карете я заглянул в сборочную. Четверо мастеров сверяли детали на утро, один передавал другому проверенное, следующий сверял размер. Они не обернулись на дверь. Я постоял, не вмешиваясь, и тихонько вышел, если задержусь здесь, опять начну задавать вопросы, на которые лучше ответить завтра.

Вернулись мы поздно. За день моя карета так и не побывала в назначенном Петербурге. Теперь кучер уводил лошадей на ночь, а Захар спрашивал, понадобится ли экипаж утром.

— Поездку к Софье Александровне завтра постараемся не отложить, — решил я.

После ужина я занялся делами. На чистом листе я записал для Мартынова, что потребуется, готовые затворы, оружие на приёмке, мастера, и капсюльный запас. Эти числа хотя бы удастся получить, даже если они мне не понравятся. На заводских расчётах пометил срок до января и вернулся к записям о графе.

Судьбу Зорина в собрании мы должны решить вместе с Софьей. Чтобы поговорить с ней, надо наконец доехать до Петербурга. Я закрыл заводскую папку, утром Мартынов снова принесёт ведомости, останься я их ждать, карета опять не выедет со двора.

Глава 15

Идея

На лестнице оружейного собрания я остановился перевести дух. От входа до второго этажа было всего ничего, но для меня подобные расстояния приобрели совершенно новое значение. В Сестрорецке я уже научился не замечать чужих взглядов. Здесь, среди людей, с которыми совсем недавно ездил на охоту и пил вино до полуночи, такое удавалось хуже. Не хотелось, чтобы всякий встречный первым делом спрашивал, не пора ли мне обратно в постель.

Сверху доносились громкие голоса. Оболенский что-то доказывал с таким увлечением, что его было слышно даже из коридора, и я невольно улыбнулся. За время моего отсутствия собрание обзавелось собственными привычками. У дальнего окна стоял стол, которого раньше не было, теперь на нём разложили карту, трое господ, наклонившись над ней, обсуждали какую-то предстоящую поездку. Возле оружейного шкафа спорили о пистолетах. Ладыгин, заметив меня, поднял руку, но продолжил говорить, даже не дожидаясь ответа на приветствие. Меня это позабавило. Теперь всем здесь было вполне удобно уже и без нас. В целом этого мы и добивались, хотя по большей части все заслуга Софьи и Фёдора. Однако все равно обнаружить, что затея прекрасно живёт даже без твоего участия было чуть обидно. Фёдор сидел за небольшим столом возле дверей своей комнаты и разбирал бумаги. В отличие от прочих, он меня заметил сразу. Отложил лист, посмотрел на трость, потом на лицо и кажется, решил оставить замечания при себе.

— Боже мой, какие люди! Братец, рад тебя видеть. Ну… Это правда⁈ Про Суворова, ходят слухи что вы уже с ним в поход идете!