— Называйте, — сказал я.

Он назвал две фамилии. Первую я видел в бумагах комиссии, вторую прежде не слышал. Обе он попросил записать точно, поскольку, по его словам, у одного из людей имелся однофамилец в той же губернии. Мне пришлось попросить у него карандаш. Писать правой рукой я мог, но придерживать лист раненой кистью не хотелось. Брэддок предложил помочь, я позволил ему положить под бумагу папку.

— У этих людей есть казённые подряды? — спросил я.

— У одного были. Другой рассчитывал получить часть нового заказа. Не получил, насколько мне известно.

— Скажите прямо, мистер Брэддок. Вы полагаете, что эти люди наняли убийц? — прямо спросил я.

— У меня нет оснований так полагать, — твердо ответил Бреддок.

— Выходит, вы не знаете, кто напал на меня. И ничего не знаете о людях, которые в прошлом году пытались забрать из моего подвала записи об ударном составе, — спросил я его еще раз.

Брэддок помолчал.

— Этого я тоже не знаю, поэтому лишь предлагаю вам проверить сведения, которыми располагаю.

— Что ж, — сказал я. — Мы договорились. Я дам Демидову знать.

Брэддок выпрямился.

— Большего я сейчас и не прошу.

Он аккуратно сложил оставшиеся письма, обвязал папку шнурком и убрал её под сюртук. Мне удалось заметить, что руки у него всё-таки дрожали. Пожалуй, он волновался больше, чем хотел показать. Я не испытывал к нему внезапно возникшего доверия, но небольшое проявление человеческой слабости почему-то раздражало меньше обычной его учтивости. Я оставался для него последним шансом хоть как-то не совсем разорительно поправить свои дела.

Он уже собирался выйти, когда задержался с рукой на дверце.

— Роман Андреевич, помните, если вам вдруг станет тесно в России, то ваш талант найдет большой простор в Англии.

Дверца открылась. Брэддок выбрался наружу, отступил от экипажа и ещё раз поклонился. Офицер дождался, пока тот отошёл к своей карете, потом подошёл ко мне.

— Всё благополучно, Роман Андреевич?

— Да. Поедем домой.

Он не спросил, с кем я разговаривал и что именно узнал. Мне понравилось его сдержанное поведение. Во всяком случае, ни перед кем не приходилось оправдываться за встречу с Брэддоком.

Пока ехали обратно, я держал бумаги на коленях. Прочёл письмо дважды, хотя не обнаружил в нём ничего нового, затем убрал во внутренний карман. Содержимое я уже запомнил. Гораздо труднее было решить, что делать с ним дальше.

Брэддок не назвал ни одного человека, связанного с покушением. Он честно признался, что ничего не знает об убийцах. Но я всё равно возвращался мыслями к лесной дороге. Тульские подрядчики теряли выгодные заказы, но именно через Зорина получали наши изделия. Стоило, однако, попытаться доказать хоть что-нибудь из этой связи, как она распадалась на отдельные обстоятельства. Зорин мог перепродать купленную пару и ничего не знать о чужих намерениях. Тульские оружейники могли хотеть повторить наше производство, вовсе не помышляя об убийстве. Я вспомнил день охоты. Медведь появился внезапно, Зорин оказался ближе к нему, чем следовало. Потом мы сидели за столом, а он благодарил меня за выстрелы, которыми я спас его от зверя. Он выглядел тогда совершенно искренним. Впрочем, за такое я и сам благодарил бы от души, даже если бы за день до того торговал чужими пистолетами. Одно другому никак не мешало.

Софья наверняка сумела бы проверить клубную сторону дела быстрее меня. Она помнила покупателей, знала, кто кого рекомендовал, еще могла выяснить, откуда Зорин узнавал о предстоящих продажах. Но сведения о составе могли вообще не иметь отношения к клубу. Чтобы разбираться в них, потребовалось бы поднимать старые следственные бумаги, говорить с поставщиками и проверять, не расспрашивал ли кто-нибудь наших работников. Начать одновременно везде означало предупредить людей, чьих имён мы пока даже не знали.

Но Софья непременно спросит, откуда возник интерес. Я не хотел лгать ей. О встрече с Брэддоком она рано или поздно всё равно узнает, а объяснять, зачем я скрывал её от компаньонки, будет неприятно. Если же сказать сразу, Софья, конечно, захочет действовать. Я не мог предсказать, чем она займётся: отправится ли расспрашивать знакомых, обратится к членам клуба или попробует встретиться с Зориным сама. После второго покушения она и без того была готова подозревать всех, кто находился возле наших дел. Подбрасывать ей имя, пока у меня имелись только чужие письма, казалось сомнительной затеей.

Фёдору я мог рассказать почти всё. Он умел хранить тайны, когда понимал, для чего это требуется. Только теперь я как раз не сумел бы объяснить, почему сам не намерен идти к Зорину немедленно. Брат вспомнит охоту, оценит, сколько денег получили за штуцер, рассердится на мысль, что покупатель мог передать его в Тулу, а потом наверняка решит лично потребовать объяснений. Ещё мне пришлось бы выслушать, что я отправился на завод вопреки его запрету и тайком принял в карете Брэддока. Последнего он едва ли простил бы мне так же легко, как сегодняшнюю поездку.

Алфёров подходил для подобных дел больше всех. Он мог выяснить, кто имел доступ к описи после нападения на дом, заодно узнать, не расспрашивали ли кого-нибудь из заводских людей о капсюлях. Но стоило отдать ему письма, и встреча с Брэддоком сразу же перестала бы быть моей тайной. Начнутся расспросы, поездки, возможно, задержания. Если у посредников действительно есть свой человек, его могли предупредить раньше, чем мы поймём, что ему известно. Самому же установить всё подобное я был едва ли способен.

Вот только как долго я собирался действовать один? Нога едва выдержала короткую прогулку по заводу, левая рука всё ещё не слушалась, в Петербурге у меня были дела. Даже сегодня, когда следовало всего лишь проверить, как строят новые корпуса, мне понадобилась помощь нескольких человек. А тут я рассуждал о тайном расследовании, будто собирался лично разъезжать по тульским конторам и расспрашивать купцов.

Я усмехнулся собственной предусмотрительности, но настроение от этого не улучшилось.

Скорее всего, придётся выбрать кого-то одного. Рассказать столько, сколько потребуется для проверки, но строго предупредить, чтобы с Зориным не разговаривали раньше времени. Я только не решил, кому довериться и какие сведения оставить при себе. Особенно после того, как в последние недели ловил себя на подозрениях даже к людям, которых знал много месяцев.

У дома экипаж остановился. Гатчинский офицер подошёл к дверце. На этот раз я не стал отказываться от его помощи. Когда правая нога коснулась земли, стало ясно, что прогулка по стройке не прошла даром. До крыльца я добрался медленнее, чем утром. Офицер поддерживал меня под локоть и старательно смотрел куда-то в сторону, словно был занят исключительно двором и вовсе не замечал, как тяжело я иду.

Из Петербурга Фёдор должен был приехать через два дня. Софье можно написать уже сейчас. Алфёров, если отправить человека, возможно, сумел бы приехать завтра. Я достал лист и чернильницу. Некоторое время сидел с пером, раздумывая, с чего начать письмо, потом всё-таки отложил его. Не нравилось мне новое занятие выбирать, что утаить от собственных людей, а что сказать. Особенно когда сам ещё не знал, каким из полученных сведений можно верить.

В конце концов я убрал письма Брэддока в ящик стола и повернул ключ. Едва успел, как в дверь постучали, уже принесли ужин. Я попросил поставить поднос у окна, а сам вернулся к чертежу. Несколько минут старательно вглядывался в обозначенные на нём стены, прежде чем понял, что уже третий раз читаю одну и ту же подпись.

Я отодвинул лист. Требовалось обдумать все это, а голова гудела от потока мыслей…

Глава 14