Я повернул голову к лесу и успел заметить третьего налётчика, который уже продирался между соснами. Через несколько мгновений он исчез за деревьями.

Второй налётчик застонал.

Я повернул голову. Он лежал возле обочины, поджав ноги и истекая кровью. Нужно было позвать помощь. До капсюльных мастерских оставалось не так далеко, мои выстрелы могли услышать. Стоило только выбраться на дорогу, потом кричать, пока кто-нибудь не придёт. Нельзя было терять сознание здесь, рядом с лошадью и двумя чужими людьми, один из которых ещё дышал.

Я пополз к нему.

Сначала не получилось даже перевернуться. От движения в боку будто что-то сместилось, я остановился, заставил себя осторожно вдохнуть и попробовал снова. Левую ладонь держал на весу. Подставлять её под вес тела сейчас было невозможно, поэтому я тянулся правым локтем, помогая здоровой ногой. Пятка волочилась по дороге. Каждый толчок отзывался в пятке, но кричать я не мог, на это не хватало воздуха. Когда я дополз, налетчик уже лежал на спине, тяжело, прерывисто дыша.

Несколько минут назад он шёл ко мне с ножом. Если бы успел, я не остался бы в живых. Теперь он лежал передо мной, тяжело дышал, и всё, что мог, это поднимать глаза к моему лицу.

— Кто вас послал? — спросил я.

Он открыл рот, попытался что-то сказать. Губы зашевелились, но вместо слов из горла вырвалось глухое мычание, оборвавшееся мучительным кашлем. Кровь выступила между губами и потекла по подбородку. Он судорожно втянул воздух, захлебнулся и попытался повернуться на бок, однако смог лишь немного приподнять голову. Из груди доносился влажный, булькающий хрип. Мужчина снова открыл рот, словно собираясь заговорить, но только закашлялся ещё сильнее.

Я смотрел на него, не зная, пытается ли он попросить помощи или просто отчаянно хочет цепляется за жизнь. Он уже перестал отползать. Лежал передо мной, захлёбываясь собственной кровью, с каждым новым вдохом хрипел всё тише.

Я поднял револьвер, взвёл курок и выстрелил ему в голову.

Отдача болью отозвалась в повреждённых рёбрах. Я опустил руку и несколько мгновений оставался неподвижен, пытаясь отдышаться. Вороной всё ещё бился рядом, под деревьями шелестела листва, а где-то далеко между соснами скрылся третий налётчик. Я отполз на несколько локтей и остановился. Левая кисть немела, в боку болело при каждом вдохе, а пятка всё ещё будто оставалась под лошадью.

Я повернул голову к коню. Он ещё дышал, тяжело и прерывисто, с трудом поднимая бок. Одна из передних ног была неестественно вывернута, тогда я с ужасом понял, что при падении он, по всей видимости, сломал её. Ещё утром жеребец нетерпеливо рвался со двора и норовил ухватить меня за рукав, а теперь лежал рядом, совершенно беспомощный. Он попытался приподнять голову, но вскоре снова уронил её на землю. Я хотел позвать его по кличке, однако из горла вырвался лишь негромкий хрип.

Вокруг никого не было. Налётчики выбрали место довольно удачно, здесь дорога изгибалась между деревьями, издали отсюда ничего не увидишь. Я подумал, если третий человек опомнится и вернётся, ему не составит труда найти меня. От этого захотелось хотя бы отползти к соснам, скрыться от дороги. Я напрягся, сумел повернуться, но дальше тело перестало слушаться. Перед глазами пошли тёмные пятна. Я прижал револьвер к груди, закрыл глаза на миг и открыл их уже с трудом.

Последнее, что я услышал, были шаги. Они могли принадлежать кому угодно. Я хотел спросить, кто идёт, но не смог.

Глава 12

Живой

Проснувшись, я некоторое время смотрел в одну точку, не особенно задумываясь, где нахожусь. В доме стояла полная тишина. Потом снаружи что-то резко треснуло, ненадолго смолкло и треснуло снова. Кто-то рубил дрова, скорее всего Захар, он обычно принимался за эту работу с самого утра, когда остальные ещё завтракали.

Я попробовал приподняться, только боль, словно только этого и дожидалась, разом напомнила о себе. Отдавало в рёбра, очень сильно ныла пятка, левую руку тянуло от ладони до самого локтя. Пришлось остаться лежать, глядя на толстую повязку, которой мне обмотали кисть. Понемногу стала возвращаться память.

Конь, падающий на дорогу. Натянутая между деревьями верёвка, которую я заметил слишком поздно. Мужчина с ножом и моя собственная ладонь, стиснувшая лезвие. Потом другой человек, ползущий по земле, волоча за собой ноги. Я помнил сосны за его спиной, кровь на дороге, даже то, как он пытался приподняться на локтях. А вот что происходило после этого, восстановить не получалось. Кто-то, кажется, приближался со стороны завода. Или это мне уже приснилось? Как меня доставили домой, я тоже не помнил.

Из-под повязки выглядывали распухшие пальцы, пожелтевшие у ногтей. Указательный я сумел согнуть без особенного труда, средний слушался хуже, а с безымянным и вовсе ничего толком не получилось. Боль отдавала до локтя, зато самого движения я почти не чувствовал. Я снова попробовал согнуть пальцы, уже осторожнее.

— Оставьте пока, Роман Андреевич.

Возле двери стоял незнакомый мужчина лет сорока, с кожаным футляром под мышкой. Он приблизился к кровати, поставил футляр на стол, заметив мой недоумевающий взгляд, представился:

— Иван Матвеевич. Лекарь. Вчера мы с вами уже познакомились.

— Не помню.

— Вчера вы вообще немногое помнили. Как сегодня себя чувствуете?

— Рука болит. Да и не только…

— Давайте посмотрим.

Он подвинул стул к кровати и принялся разматывать повязку. В нескольких местах полотно присохло к коже, поэтому пришлось смачивать его водой и отделять понемногу, пока не открылась вся ладонь. Разрез оказался значительно глубже, чем я думал. Между швами выступала кровь, кожа вокруг них распухла, а на самом краю раны виднелся какой-то белесый участок, от которого мне сделалось особенно неприятно.

Иван Матвеевич придержал запястье и попросил согнуть пальцы по одному. Я проделал это ещё раз, стараясь не смотреть на швы.

— Основные сухожилия, насколько могу судить, целы, — сказал он. — Но ткани повреждены сильно. Пока опухоль не сойдёт, определить, насколько хорошо будет работать кисть, трудно.

Лекарь положил ладонь на чистое полотно и занялся перевязкой. Закончив с кистью, Иван Матвеевич осмотрел ногу. Пяточная кость, по его мнению, дала трещину, да и с рёбрами дело обстояло не лучше. Он объяснил, что вставать пока нельзя, уже собирался убирать инструменты, когда дверь открылась.

— Ну, что там у вас? — спросил Фёдор.

Он вошёл, не дожидаясь приглашения, направился прямо к кровати. Лицо у брата было осунувшееся, глаза покраснели от недосыпания.

— Живой, как видишь, — ответил я.

Фёдор взглянул на перевязанную руку.

— Слава богу, ты живой…

Иван Матвеевич рассказал ему о состоянии кисти, повторил свои наставления, а затем, получив от Фёдора обещание не позволять мне вставать, оставил нас вдвоём.

Брат подтащил кресло к кровати.

— Матушке я написал, что ты жив, — сказал он, усаживаясь. — Больше ничего. Ей пока незачем знать подробности.

— А сам давно здесь?

— С того вечера, как тебя привезли. Ты вчера меня дважды спрашивал, откуда я взялся. В первый раз даже обругал.

— За что?

— За то, что не разрешил тебе встать.

Я попытался вспомнить хотя бы один из этих разговоров. Безуспешно.

— В Петербурге уже рассказывают, будто тебя зарубили разбойники, — продолжил Фёдор. — Один господин уверял меня, что собственными глазами видел твою отрубленную руку. Представляешь? Я ему предложил съездить сюда и поискать вторую.