Я придержал его возле берега. По воде шли короткие волны, камыш у кромки клонился в одну сторону, а вдали темнел лес, потерявший ещё часть листвы. Слева за заборами оставались заводские дворы, справа тянулись редкие огороды и лодочные сараи. Дальше начиналась лесная дорога к капсюльным мастерским, где колёса за лето успели пробить глубокие колеи. Я выбрал полосу ближе к соснам, по которой ездил уже не один раз.

В мастерских меня ждали не раньше полудня, так что времени оставалось с избытком. Вороной, однако, не разделял моего желания ехать спокойно. Он то и дело прибавлял шаг, нетерпеливо перебирал ногами и всякий раз с явной неохотой подчинялся натянутому поводу. Я некоторое время сдерживал его, но, когда дорога выровнялась, решил наконец дать жеребцу волю. Стоило ослабить поводья и послать его вперёд, как он охотно перешёл на галоп. Я приподнялся в стременах, чуть подавшись корпусом вперёд, тут же почувствовал знакомое удовольствие от стремительного бега коня. Сосны мелькали по обе стороны, холодный воздух бил в лицо, а вороной, словно обрадовавшись неожиданной свободе, всё прибавлял ходу. Впереди дорога делала поворот, за которым оставалось совсем немного леса до заводских построек. Сбавлять скорость мне пока не хотелось.

Всё произошло на повороте, где дорога сужалась между соснами. Я заметил верёвку лишь тогда, когда она вдруг поднялась поперёк колеи. Конь всхрапнул и попытался уйти в сторону, но на такой скорости уже ничего не мог сделать. Его передние ноги зацепились за натянутую верёвку, и жеребец со всего хода рухнул на колени.

Меня сорвало из седла. Я ещё успел выпустить поводья и выставить руку, прежде чем ударился левым боком о землю. От удара перехватило дыхание. Я попытался перевернуться, но в следующее мгновение конь повалился рядом, придавив мне ногу.

Боль в пятке оказалась такой сильной, что я закричал. Жеребец бился, скрёб копытами дорогу, пытался подняться и всякий раз вновь оседал на бок. Я упирался здоровой ногой в землю, пробовал вытащить сапог, но при каждом его движении пятку ещё сильнее вдавливало в каменистую колею. Под рёбрами мучительно кололо, вдохнуть полной грудью не получалось.

Тяжесть придавила левую ногу. Я открыл рот и не смог вдохнуть. Только хватал воздух короткими судорожными толчками, каждый из которых отзывался такой болью под грудью, что хотелось немедленно перестать. Вороной бился на боку, скрёб копытами землю и отчаянно пытался подняться. Я чувствовал, как напрягается его огромное тело, и всякий раз надеялся, что ему удастся встать. Но жеребец снова заваливался на бок, ещё сильнее вдавливая мою пятку в каменистую колею.

Я попытался высвободить ногу, упираясь руками в землю, но смог лишь немного повернуться. Конь снова рванулся, от боли у меня потемнело в глазах. Послышались недалеко чьи-то шаги. Я поднял голову и увидел человека в тёмном кафтане, который выбежал на дорогу, обогнул бьющуюся лошадь и почти без удивления посмотрел на меня. Я уже тянулся к оружию, когда он заметил движение моей руки.

Налётчик прыгнул раньше, чем я успел отстегнуть плащ. Его колено ударило меня под рёбра. Боль была такой, что на мгновение я перестал видеть. Потом почувствовал, как он вцепился мне в ворот, и вдруг увидел нож. Он направил лезвие мне под подбородок, тогда я ухватил его руку обеими руками.

Я держал его запястье правой рукой, левой упирался в предплечье. Он был сильнее и давил сверху, а я находился в очень неудобной позиции. От запаха его пота меня мутило, его локоть давил на грудь, каждое движение вызывало новую боль в боку. Я попробовал оттолкнуться правой ногой, но подо мной была разбитая колея, а пятка другой так и оставалась под лошадью. Нож опускался. Очень медленно, почти незаметно, однако я уже чувствовал холодное острие возле кожи.

— Не дёргайся, — выдохнул он мне в лицо.

Я ударил его в нос лбом. Он отстранился совсем немного, больше от неожиданности, чем от боли. Но запястье на миг ослабло. Я выпустил его руку и перехватил лезвие левой ладонью, у самого основания. Хотел удержать клинок, пока доберусь правой до револьвера. Он вырвал нож из моей руки. Сталь скользнула между пальцами. Ладонь раскрылась от боли, я тут же сжал её снова, и он рванул нож обратно. Кромка пошла глубже. Кровь сделала рукоять скользкой, ткань рукава намокла, пальцы уже не слушались, но я продолжал держать. Что-то горячее текло по запястью к локтю. Я чувствовал, как нож движется в моей руке, от этого было страшнее, чем от самой боли. Удержать его навсегда не получится, а сколько ещё выдержит ладонь, никто не скажет.

Он ругался. Тянул нож к себе, потом снова толкал вниз, стараясь освободить острие. Я видел треснувший край его переднего зуба, щетину на подбородке и пот под шапкой. Лицо находилось так близко, что я различал всякое движение губ. Не помню ни одного слова из тех, что он кричал. Помню лишь, как одновременно с каждым рывком клинка мне становилось всё труднее держать собственную руку поднятой.

Правая рука скользнула под кафтан, к левому боку. Я ухватился за рукоять револьвера, но оружие не шло. Оно зацепилось за складку одежды, поэтому вытащить его свободным движением я не мог, ведь человек сидел у меня на груди. Пришлось подтягивать револьвер к себе понемногу, почти не двигая плечом. Я услышал за спиной нападавшего чужой голос и подумал, что сейчас сюда подойдут остальные. Тогда никакой револьвер уже не поможет.

Он тоже почувствовал, что правая рука у меня свободна. Посмотрел вниз, понял, чего я добиваюсь, и вцепился мне в рукав. Мы потянули руки в разные стороны. Его нож вновь пошёл к моей шее, у меня под плащом сорвалась подкладка. На секунду показалось, что он победил, левая ладонь перестала держать, рука дрожала, а револьвер так и не вышел до конца.

Потом рукоять оказалась в моей кисти.

Я едва не уронил оружие, когда потянул его вверх. Курок цеплялся за одежду, большой палец соскальзывал, пока я пытался взвести его. Нападавший увидел ствол и, бросив нож, обеими руками ухватился за револьвер. Он уже не стремился перерезать мне горло. Теперь ему нужно было отвернуть оружие, мы снова сцепились, только вместо ножа между нашими лицами оказался чёрный зев ствола.

Я успел взвести курок. Он толкнул мою руку, ствол скользнул по его щеке. Я нажал на спуск.

После выстрела я перестал слышать лес.

В лицо хлынул горячий дым. Человек дёрнулся и обрушился на меня так тяжело, что боль в боку затмила всё остальное. Его голова лежала у моего плеча, лицо отвернулось, но я не сразу понял, почему больше не вижу глаз. Рука ещё шевельнулась возле моего воротника. Нож упал на дорогу, но мне казалось, будто он по-прежнему вдавливается в горло. Я оттолкнул тело правым предплечьем. Ничего не вышло. Оттолкнул ещё раз, задыхаясь и ругаясь сквозь зубы, пока мёртвый человек наконец не свалился набок.

Лошадь всё ещё лежала на моей ноге. Один из её рывков заметно ослабил давление, теперь я сумел выдернуть сапог. В пятку словно вогнали раскалённый клин. Я попытался согнуть ногу, но она не двигалась, зато боль поднялась к колену. На левой ладони почти не осталось чистой кожи. Сжатые пальцы раскрывались неохотно.

Второй уже бежал ко мне, выставив перед собой длинный нож. Он видел револьвер, но останавливаться не собирался. Я вскинул руку, торопливо взвёл курок и выстрелил прежде, чем он успел до меня добраться.

Пуля попала ему куда-то в область живота. Налётчик споткнулся, сделал ещё шаг и рухнул на дорогу, выронив нож. Я попытался приподняться, но пострадавшая нога не позволила даже повернуться. Мужчина между тем зашевелился. Он подтянул под себя колени, с трудом поднялся на четвереньки и пополз прочь, оставляя за собой кровавый след. В ушах у меня все еще звенело.