Фёдор улыбнулся, но улыбка быстро исчезла. Он попросил рассказать, что случилось на дороге, на этот раз слушал внимательно, почти не перебивая. Когда рассказал о последнем выстреле, Фёдор потёр лицо ладонями.

— Он что-нибудь успел тебе сказать?

— Нет. Я пытался спросить, кто их послал, но он уже почти ничего не понимал.

— А другой?

— Тот погиб раньше.

Брат некоторое время молчал.

— На дороге нашли двоих. Никто из местных их не признал.

— Их было трое.

Фёдор поднял голову.

— Трое?

— Ещё один стоял возле сосен. Я заметил его, но он убежал в лес.

— Ты лицо разглядел?

— Нет. Я тогда с земли едва мог приподняться.

— Об этом надо сообщить.

— Кому?

— Людям, которые ведут розыск. Из Петербурга уже приезжали, местные тоже работают. Вчера весь день расспрашивали людей на заводе и на конюшне.

Фёдор помолчал, перебирая пальцами перчатку, оставленную на коленях.

— Ты часто ездил один и все одной дорогой? — спросил брат.

— Как правило. Там недалеко ведь.

— Вот именно. Даже спрашивать ни у кого не требовалось, куда ты направляешься. Посидели бы возле дороги денёк-другой, рано или поздно дождались бы, — уверен он сейчас.

— Не обязательно. Иногда я по нескольку дней не ездил туда вовсе, — не согласился я с ним.

— Значит, посидели бы подольше.

В его словах был смысл. Нападение произошло возле участка дороги, которым я пользовался регулярно. При желании за мной можно было наблюдать несколько дней. Даже не приближаясь к заводу и не подкупая никого из работников. Но это знание ничего не говорило о том, кто заплатил нападавшим.

— Жаль животину, — сказал Фёдор. — Он был красивый.

— Да.

Брат поднялся, прошёлся по комнате, затем остановился у окна.

— Но тебе теперь долго лежать. Иван Матвеевич вчера говорил, что с пяткой торопиться не следует.

— Трость мне принеси, — вспомнил я.

Фёдор обернулся.

— Зачем?

— Чтобы, когда позволят вставать, не пришлось посылать за ней в Петербург, — ответ у меня уже готов.

Он оглядел меня с недоверием.

— Знаю я, для чего тебе трость, — сказал недоверчиво.

Брат рассмеялся. Мне впервые за это утро захотелось улыбнуться вместе с ним.

Первую ночь после пробуждения я почти не спал. Боль ненадолго утихала, стоило устроиться поудобнее, но потом начинала ныть нога или приходилось перевернуться, тогда всё повторялось. Сны тоже не давали отдыха. Я снова ехал по лесной дороге, видел, как вороной налетает на верёвку, чувствовал над собой его тяжесть и пытался нащупать револьвер под одеждой.

Просыпаясь, я долго лежал с открытыми глазами. От сна оставалось неприятное чувство, словно в действительности всё ещё продолжалось, хотя за окном уже занималось утро и в доме слышались шаги слуг. Следующей ночью меня разбудил скрежет в коридоре. Под дверью виднелась полоска света. Кто-то возился возле окна и негромко разговаривал сам с собой, разобрать слова не удавалось, но голос показался знакомым. Я приподнялся на локте и прислушался.

Шум повторился. На столике справа лежал револьвер. Взяв его, я откинул одеяло и осторожно спустил ноги. Принесённая Фёдором простенькая трость стояла возле изголовья, я сначала попытался устроить её под рукой поудобнее, чтобы не опираться на больную пятку. Получалось откровенно плохо. При каждом шаге приходилось переносить почти весь вес на здоровую ногу, но трость так и норовила выскользнуть из-под ладони. До двери было всего несколько шагов, но добрался я до неё мокрый от пота.

В коридоре возился Захар. Он стоял возле малого окна и пытался поставить на место ставень, перекошенный ветром. Увидев меня, старик бросил своё занятие.

— Роман Андреевич! Вы зачем поднялись?

— Что у тебя здесь, Захар?

— Ставень скрипит от сильного ветра. Крюк не держится. Хотел поправить, пока совсем не сорвало.

Он заметил револьвер в моей руке и замолчал. Я посмотрел на ставень. Тот действительно болтался, задевая раму при каждом порыве ветра.

— Утром почините как следует, — решил я.

— Починим, батюшка. Может вас проводить?

— Не нужно. Сам дойду.

Захар, судя по лицу, сильно в этом сомневался. Я тоже, но возвращаться при нём на четвереньках было бы особенно унизительно. В спальню я всё-таки добрался, положил револьвер на столик и кое-как забрался под одеяло. Пятка болела, в груди неприятно тянуло. Некоторое время я лежал неподвижно, ожидая, пока дыхание придёт в норму. За дверью стихли шаги, вскоре погас свет.

На четвёртый день ко мне пожаловал чиновник из Петербурга. Ещё утром Фёдор сообщил, что расследование нападения поручено Тайной экспедиции при Сенате. Государыне, оказывается, доложили о случившемся и представили дело достаточно важным, чтобы заниматься им не одними силами местной полиции.

Чиновник представился Степаном Ивановичем Алфёровым. Невысокий, крепко сложенный человек с проседью в бакенбардах, одетый добротно и без особенной роскоши. При нём находился молодой писец, которого Алфёров оставил ждать в соседней комнате.

— Беседа не будет вам в тягость, Роман Андреевич? — спросил он, устроившись возле стола.

— Пока могу разговаривать сколько угодно, Степан Иванович.

— Тогда начнём с утра, когда на вас напали.

Он раскрыл тетрадь.

Вопросы посыпались один за другим. Кто распорядился седлать коня? Когда я решил ехать на производство? С кем успел поговорить перед отъездом? Не сообщал ли кому-нибудь, что собираюсь посетить капсюльное отделение?

Сначала я отвечал уверенно, но вскоре обнаружил, что отдельные обстоятельства совершенно вылетели из памяти. Не мог сказать, встречал ли Мартынова в то утро. Даже время выезда пришлось определять приблизительно.

Алфёров записывал мои ответы, ничуть не смущаясь подобными затруднениями.

— Вы, значит, отправлялись в разное время?

— Когда как получалось. Бывали дни, когда я собирался ехать с утра, а потом до обеда засиживался над работой.

— Но дорога была одна?

— Почти всегда.

— И ездили без сопровождения… Вы утверждаете, что там был еще и третий нападавший, верно?

— Да, стоял поодаль, но после выстрелов он скрылся в лесу… Скажите, удалось ли опознать нападавших или что-то выяснить?

— Пока нет. У одного обнаружили следы давних ранений, которые позволяют предположить военную службу. По второму сведений ещё меньше. Людей рассылаем, постоялые дворы проверяем, с прежними служивыми разговариваем. Если кто-нибудь их узнает, появится за что ухватиться, — рассказывает он.

— А заказчик?

— Прежде надо выяснить, кто эти двое.

— Вы считаете, что они могли напасть на меня по собственной инициативе? — удивляюсь я.

— Не исключаю ничего, но личной причины пока не вижу. Дело, по всей видимости, готовили заранее, — как видно, в заказном характере нападения он вполне уверен.

Я хотел спросить его о чем-то, когда в прихожей послышалось какое-то движение. Кто-то громко обратился к слуге, затем раздался голос Зубцова.

Наверно, его послал Павел Петрович, успел подумать я.

Алфёров с недоумением поднял голову. Через несколько мгновений дверь приоткрылась, слуга сообщил о приезде великого князя Павла Петровича. Степан Иванович без спешки закрыл тетрадь, поправил кафтан и поднялся. Я ещё пытался сообразить, действительно ли Павел приехал ко мне, когда дверь распахнулась и в спальне появился сам наследник. На нём был дорожный плащ, сапоги запылились, а вслед за ним вошли Зубцов и пожилой господин с лекарской сумкой.

Увидев меня, Павел Петрович остановился.

— Роман Андреевич!

Я попытался приподняться.

— Нет, нет, лежите. Прошу вас.

Он подошёл к кровати. Несколько мгновений смотрел на мою перевязанную руку, затем на ногу и снова на лицо.

— Из первых известий я понял, что вы едва остались живы, — произнёс он. — Потом начали писать, будто вам лучше. А теперь вижу, что эти негодяи с вами сделали.