Он подошел к холодильнику и достал кварту молока и шоколадный торт, купленный вчера в супермаркете. Он отрезал себе большой кусок торта и налил стакан молока, потом сел и стал размышлять об ощущениях, которые испытывали маленькие призраки в тот момент; кипящая боль конфет, сдобренных средством для прочистки труб, в их крошечных желудках, извержение крови из рта и ноздрей, когда лезвия сдирали нежную плоть с языков и внутренней поверхности щек, и зубчатые толчки агонии, атаковавшие их изнутри, когда иглы, гвозди и осколки стекла ворочались в их пищеварительных системах.

Закари рассмеялся, глаза заблестели за толстыми линзами очков. Аппетит стал еще более зверским, чем прежде. Он откусил торт, потом запил его большим глотком молока.

Внезапно он почувствовал острую боль в горле. Он кашлянул и задумался, не подхватил ли грипп. Горло стало невероятно саднить и воспалилось вдруг. Он сделал еще глоток молока. Дискомфорт в горле стал еще хуже, чем прежде.

Он вонзил вилку в ломтик шоколадного торта и поднес ее ко рту. Закари сжал зубы и был удивлен, когда рот наполнился горячей жидкостью. Струя крови вырвалась из щели между передними зубами, забрызгав столешницу багровыми каплями. Секундой позже агония охватила его нижнюю часть лица, и крови стало больше. Гораздо больше. В панике он вскочил со стула, опрокинув стакан. Молоко разлилось по столешнице вместе с десятками крошечных канцелярских кнопок, швейных игл и сверкающих осколков стекла.

Его разум мчался, гадая, как предметы попали в молоко, но он обнаружил, что не может думать связно. Боль во рту была почти невыносимой. Он засунул палец за зубы и быстро вытащил его. Кончик пальца был рассечен ровно пополам, сочась кровью.

"О боже, что происходит? Что, черт возьми, у меня во рту?"

Он взглянул на шоколадный торт с вырезанным из него единственным ломтиком. Обоюдоострые лезвия подмигивали металлической злобой из слоев желтого бисквита внутри.

Он побежал в ванную и посмотрел в зеркало. Одно лезвие было плотно зажато между верхними и нижними зубами, надежно закрепленное в десне и кости. Лезвие было наклонено вниз, и задний край глубоко вонзился в пульсирующую плоть языка, который, казалось, распух вдвое против нормального размера. Его замутило, и кровь с кусочками шоколадного торта упали в раковину. Закари осторожно попытался разжать челюсть шире, чтобы ослабить жгучую боль и вытащить лезвие, но безуспешно. Челюсть уже была растянута до предела. Вытащить лезвие самостоятельно было просто невозможно.

Закари знал, что должен попасть в больницу. Кровь шла слишком обильно, и острые боли начали пронзать живот. Он мог представить себе крутящуюся смесь игл и стекла, превращающую его желудок в кровавые ленты.

"Но я не могу рисковать и ехать в больницу, - пытался он убедить себя. - Если я это сделаю, меня точно поймают". Его разум перескакивал с одного варианта на другой, но боль, терзавшая тело, была слишком сильной, и думать правильно было трудно. Он вдруг обнаружил, что ему все равно, что с ним случится в долгосрочной перспективе. Все, чего он хотел в тот момент, - положить конец агонии и постоянному потоку крови.

Он вытащил ключи от машины из кармана и, спотыкаясь, направился к двери. Вскоре он был на улице в свежей осенней ночи. Туман усилился, стал гуще и непрозрачнее. Он на ощупь пересек маленький передний двор, пытаясь найти машину. Закари нащупал переднее крыло "Линкольна" и добрался на ощупь до двери. Он забрался внутрь и завел двигатель. Потом включил фары и направился на запад к бульвару. Он знал, что больница находится менее чем в миле от его дома.

Туман был настолько густым, что ему было трудно видеть на десяток футов вперед. Фары отражались от тяжелой дымки и слепили его. Несмотря на срочность, он обнаружил, что едет медленно. Если бы он ехал быстрее, была большая вероятность, что он неосознанно свернул бы на встречную полосу или обернулся вокруг телефонного столба, а это уж точно не помогло бы его нынешнему состоянию.

Пятнадцать минут спустя он заметил сквозь туман освещенную вывеску. Приглушенные красные буквы гласили: "СКОРАЯ ПОМОЩЬ". Но что-то было не так. Она находилась на противоположной стороне улицы от больницы, о которой он думал.

"Какая мне разница? - устало подумал он. - Лишь бы меня подлатали".

Он подъехал ко входу в приемное отделение и припарковал машину. Он спотыкаясь направился к матовым стеклянным дверям. Они открылись с пневматическим свистом, впустив его в зал ожидания приемного покоя.

Закари мог только стоять и смотреть мгновение. Место было забито. Десятки детей и их родителей сидели вдоль стерильных белых стен, ожидая своей очереди. Собрание выглядело огромным. Коридор был длинным и узким, казалось, тянулся на милю до стойки регистрации, где сидели две медсестры в белом.

Он начал долгий путь к сестринскому посту. Он старался не смотреть на детей, проходя мимо, но их окровавленные, искаженные болью лица все равно вторгались в его зрение. Некоторых он узнал с той ночи, а другие не вызывали никакого узнавания. Многие дети были в масках. Возможно, они приходили к его двери раньше той ночью, а он и не знал.

Он добрался до стойки и попытался обратиться к медсестрам, но лезвие, застрявшее во рту, делало общение невозможным. Он мог только мычать и стонать. Приземистая медсестра с черными волосами и холодными серыми глазами, твердыми, как камни, стоически посмотрела на него.

- Вы хотите увидеть врача? - спросила она.

"Конечно, хочу, ты, тупая сука!" - подумал Закари, но просто кивнул, чтобы донести свою мысль.

Движение разбрызгало мелкие капли крови. Они покрыли крапинками ее накрахмаленный белый колпак, но она, казалось, не заметила.

- Пожалуйста, заполните эти формы в трех экземплярах. Садитесь в конец очереди, и мы примем вас как можно скорее.

Закари стоял и смотрел на сложные формы, которые протянула ему медсестра, не в силах поверить в происходящее. Он сердито уставился на женщину в знак протеста, но она просто проигнорировала его, вернувшись к своей работе. Закари взял карандаш из стаканчика на стойке и направился обратно в дальний конец зала ожидания.

По пути его снова атаковали ужасные лица раненых и умирающих детей. Некоторые свернулись в позу эмбриона, другие корчились и бились в конвульсиях в обеспокоенных руках матерей и отцов. Он увидел лица, которых не заметил во время первой ходьбы. Они были смутно знакомы; лица детей, которых он, возможно, встречал в хэллоуинские ночи раньше, может, в Хьюстоне, Сиэтле или Денвере.

Он отвел глаза от этих пепельных лиц с изодранными, кровоточащими губами и остекленевшими от боли глазами и уставился на больничный пол. Он был на дюйм глубиной в крови и рвоте. В грязи плавали иглы, молотое стекло и лезвия. Они мерцали на него, как остроугольные звезды в жестоком и бурном небе.

Он добрался до конца узкого коридора и нашел свободное место. Он тяжело сел и громко ахнул. Весь его кишечный тракт, казалось, потрошили изнутри, как и легкие. Становилось трудно дышать, но воздух все еще со свистом входил и выходил, почти музыкально посвистывая вокруг лезвия, застрявшего в зубах. Он посмотрел на страховые формы в руке и покачал головой в недоумении. Они, казалось, были на каком-то языке, которого он не мог понять. Его дрожащая рука дергалась над бумагой, и медленно карандаш исполнил рывками танец по формам, заполняя их, несмотря на помутненное сознание его измученного разума.

Он поднял взгляд, глаза умоляли кого-нибудь помочь ему, но он не нашел никого, кто бы сочувствовал его страданиям. Маленькая девочка, наряженная как Тряпичная Энн, ярко ему улыбнулась. Она засунула руку в хэллоуинский мешок и достала "Сникерс" размером на один укус. Сердце Закари подпрыгнуло, когда он узнал батончик как один из тех, что он саботировал. Он попытался что-то сказать, но физически не мог. Он смотрел, как ребенок откусил конфету пополам и проглотил ее. Мгновением позже конвульсии сотрясли ее шестилетнее тело, и пузырящаяся белая пена вырвалась из ее носа и рта.