С нервной ухмылкой Кертис перелез через забор и вошел в темное поле. Он преследовал звук ее шагов и тихого хихиканья через лабиринт рядов, спотыкаясь о сломанные стебли и осенние тыквы в спешке. Полная луна вычерчивала поникшие коричневые листья в серебряном свете, а бороздчатые ряды вспаханной земли тонули в тени Смоки-Маунтинс. Высокие волны хребта всегда, казалось, убаюкивали Камберлендскую долину, как младенца в лоне защищающей матери. Но той ночью горы казались холодными и далекими.

Он добрался до центра сорокаакрового кукурузного поля, когда шагнул в параллельный ряд - и вот она. Она стояла бледная, как призрак, ожидая его.

Кертис снова был поражен ее красотой, но утомительная погоня истощила большую часть его бравады. Он приблизился к ней, натягивая улыбку. На этот раз она не убежала. Она просто стояла и скромно смотрела на него, пока он прочистил горло и шагнул вперед.

- Я не хотел тебя напугать, мисс, - извинился Кертис. - Я просто хотел поговорить с тобой немного. - Подходя ближе, он дивился тому, насколько бледно-гладкими были ее черты, как лицо старинной фарфоровой куклы.

Ее глаза были темными и поразительными, несмотря на явную застенчивость. На мгновение они показались глубокими и бездонными, как чернота ее развеваемых ветром волос. Но при более внимательном рассмотрении они вернулись к прежнему оттенку мягкого земляно-коричневого.

- Ты последовал за мной сюда не для разговора, - сказала она почти шепотом.

Кертис неуклюже ухмыльнулся и достал красный початок из кармана.

- Если ты не знакома с традицией... - начал он.

- О, но я знакома... довольно хорошо, - сказала она. Она смотрела на багровую кочерыжку, как будто та была украшенным драгоценностями ключом к какому-то чудесному сокровищу. - На самом деле, именно мой народ положил начало этому обычаю, за долгие годы до того, как эта долина была вообще заселена.

Опасения парня немного улеглись от этого заверения.

- Тогда ты даруешь мне мой поцелуй?

Облако прошло над головой, затмевая луну, оставляя ее только силуэтом.

- Непременно, Кертис Леман.

Он был удивлен.

- Ты знаешь мое имя? - спросил он. - Я уверен, что не знаю твоего. Не думаю, что когда-либо видел тебя здесь, в долине.

- Кто я - не имеет значения. Важно то, что я есть в эту ночь. - Она протянула бледные руки, чтобы привлечь его ближе. - Ибо видишь ли, я - дева... дева Черной Жатвы.

"Что ты имеешь в виду?" - хотел он спросить, но придержал язык.

Он не хотел портить получение задуманного поцелуя глупыми вопросами. Многие горные девушки были странными, обладали странным чувством юмора, которое обычно полностью проходило мимо его понимания. Но это не беспокоило его, когда он шагнул вперед и взял ее изящные руки в свои. Все, что заполняло его разум, - это ее темная и почти дикая красота. Он придвинулся ближе, обнимая ее, глубоко вглядываясь в жидкие омуты глаз той странной девушки. Он не нашел в них никакой застенчивости, которую она проявляла раньше. Вместо этого там вспыхнуло чувственное пламя полной отдачи.

- Поцелуй меня, - прошептала она, ее губы были пышными и неотразимыми. - Ты заслужил право... теперь забери свою награду.

Кертис намеревался именно это и сделать. Он сухо сглотнул и приблизил губы к ее. Шум осеннего праздника казался в тысяче миль отсюда. Это было просто отвлечение на фоне гипнотического очарования этой леди.

Когда он обнаружил, что ее губы ледяные на ощупь, Кертис понял, что что-то ужасно не так. Он схватил ее за талию, чтобы оттолкнуть, но полнота ее ситцевого платья, казалось, смялась, словно плоть под ним ускользала. Его пальцы прорвались через гниющую ткань и проскользнули в пустые промежутки ее обнаженной грудной клетки. Его костяшки болезненно царапнули о выщербленную твердость сплющенной кости, застревая там, лишая его возможности спастись.

- Поцелуй меня. - Ее губы двигались, как куски мертвой плоти, против его губ.

Кертис отчаянно пытался отстраниться, но скелетные пальцы вцепились в него, притягивая ближе. Стон ужаса поднялся в его горле, когда прекрасное фарфорово-белое лицо, казалось, пожелтело и покрылось сотней крошечных трещин. Кожа начала крошиться и отпадать, как разбитая посуда, обнажая под ней голую белую кость. Сверкающие карие глаза, которые когда-то тлели желанием, теперь исчезли. Пустые глазницы смотрели на Кертиса с эмоцией, сродни голоду, когда жалкая тварь притягивала его ближе.

Внезапно он понял значение ее загадочных слов. Когда бабушка Леман заболела и умерла в прошлом году, дедушка сидел перед очагом и низким, дрожащим голосом сказал:

- Весна истекла в лето, и приход осени принес нам Черную Жатву.

Кертис никогда не мог понять, что дедушка имел в виду... до сих пор.

Черная Жатва знаменовала окончательность чьего-то существования; урожай молодости, посаженный, взращенный до зрелости и в конце концов пожатый, как поле летней кукурузы или грядка зеленого табака Берли. Существует баланс между Человеком и Природой, равновесие. И когда чаши весов склоняются слишком сильно в одну сторону, должна быть произведена компенсация.

- Поцелуй меня-а-а, - проскрежетала скелетная тварь.

Ее костлявые челюсти сжали его нижнюю часть лица в ужасном поцелуе вечной любви.

Кертис начал дико кричать, его ужас эхом отдавался в пустоте древних костей и развеваемых ветром стеблей пустынного кукурузного поля. Но никто его не услышал. Звук танцующих ног и быстрая скороговорка банджо заглушали его ослабевшие крики, пока дева опускала его на ложе из увядших листьев и начинала жать созревший урожай самого темного из сезонов.

"ЯМА ПЕЛИНГРАДА"

Октябрь был единственным месяцем в году, когда Джейку Абернати позволялось быть самим собой.

Из всех праздников Хэллоуин, казалось, подходил ему больше всего. Светящиеся в темноте скелеты на двери его спальни и тыква-фонарик, злобно ухмыляющаяся на ступеньках крыльца. Тщательное планирование костюма... в этом году - граф Дракула. Множество фильмов ужасов и те старые выпуски "Знаменитых монстров", которые дядя Джерри подарил ему на день рождения в прошлом году.

И все же той осенью Джей чувствовал странное беспокойство, словно должно было случиться что-то, что испортит его любимый сезон и, возможно, навсегда изменит его любовь к кануну Дня всех святых.

Когда он чувствовал это - словно стены его спальни смыкаются вокруг него, а присутствие отца нависает, как зловещая тень на его пути, - двенадцатилетний мальчик выходил через заднюю дверь в лес, граничивший с владениями Абернати. Не имея настоящих друзей, он всегда ходил один.

Была примерно половина мили леса в низине, известной как лощина Коллина, простирающейся между Три-Форкс-роуд и шоссе 70. Высокие сосны, дубы и кедры составляли этот участок леса, а плотные ковры из толстолистного кудзу и мертвых листьев устилали землю. Джей находил странный покой и чувство независимости там, в пронизанной солнцем тени, которых не испытывал ни дома, ни в средней школе Коулмана, где он отбывал свое время - и это действительно ощущалось как несправедливый тюремный срок - книжным, замкнутым семиклассником.

Обычно он бродил по лесу, останавливался на полпути и возвращался домой прежде, чем родители даже узнавали о его отсутствии. Но в тот день в начале октября Джей зашел немного дальше. Он взобрался по заросшей стене южного конца лощины и обнаружил себя всего в броске камня от главного шоссе. Он также обнаружил себя на краю чьей-то собственности. Джей был удивлен - и немного встревожен - оказавшись там, глядя на задний двор Старика Пелинграда.

Виктор Пелинград был загадкой в сельской фермерской общине, где жил. Старику было почти восемьдесят, и он прожил на окраине Коулмана большую часть своей жизни. Его отец, Эрик, переехал в Средний Теннесси в 1937 году вместе с женой и сыном. Учитывая узколобые нравы большинства деревенских жителей, Пелинграды, казалось, вписались без особых трений. Эрик обрабатывал пастбище к западу от своего маленького двухэтажного фермерского дома, а Хельга Пелинград работала швеей в магазине платьев на городской площади.