Арефий Павлович чуть замялся. Он не был привычен рассказывать о своем доме и быте, но интерес купца казался искренним и безобидным, потому коротко обрисовал следователь свою историю.

- Понимаю вас, - закивал Василий Флорентиевич. – Такие компаньоны дело верное. Мой отец так же всегда мыслил. Не в том дело, где и как человек родился, важно, каков он вырос, что у него за душой. Такая история и у меня есть. Папенька всегда богоугодными делами занимался, с тех пор, когда еще только дело свое начал. До сей поры поддерживает он один из приютов для сирот. Был он там как-то с инспекцией, да приглянулся ему паренек сметливый. К себе его и взял. Матвей с нами вырос, в семье, никогда его ниже себя не ставили. Сейчас он у меня управляющий в Торговом доме. И мне, и отцу опора надежная. Верю ему, как себе. Сейчас он в Москву отправлен с товаром на склад, заодно отцу бумаги повез. Матвей мне и друг, и брат.

- Вот и моих товарищей люблю с детства, - признался тепло Арефий Павлович. – За Прохора и Фросю рад безмерно. Только переживаю, что лишние хлопоты на себя берут, за дите беспокоюсь.

- Женщины в таком деле намного больше нашего знают, - успокоил его купец. – Ежели считает так, лучше и не спорить. А, правда, она, как швея хороша? Сестры мои и жена за модой смотрят строго. Теперь перешивать им юбки надобно, и какие-то там фасоны править. А у служанок руки неумелые. Я бы не отказался от помощи вашей Фроси. Может, на день нам ее уступите?

- Спрошу, - пообещал следователь. – Осилит, так пришлю к вам.

- Весточку буду ждать, - подсказал Куров. – Экипаж отправлю. Нечего ей пока на сносях самой по городу бегать. И не беспокойтесь, оплатой не обижу. Считайте, мне услугу великую окажете.

На том они и договорились. Настроение у Арефия Павловича стало преотличным. Он согрелся в тепле трактира, был вкусно накормлен, особенно полюбилась ему похлебка мясная и наваристая, хотя до сладостей предложенных он остался равнодушен. Да и разговор с Куровым вышел легким и веселым. Но надо было отправляться дальше по делам службы. Распрощавшись с купцом, еще раз заверив все договоренности, отправился следователь пешком по Новоторжской, а далее, с Почтовой площади по Большой Московской, в народе называемой Миллионной, в память о сумме, какую бывшая императрица Екатерина Вторая в строительство здесь вложила. Уездная больница стояла как раз в тупике по концу центральной городской улицы.

Пешие прогулки следователь любил, было время подумать, разложить в уме все полученные вести, составить планы, и в том, что касалось службы, и в личном. На улице окончательно расцвело, погода наладилась, пусть октябрьское позднее солнце было уже не таким теплым, но утренние заморозки все равно отступили. Потому шагал следователь быстро и легко, и хватило ему менее получаса, чтобы добраться до больницы, обойти знакомым путем основной корпус, куда свозили тяжелых больных в палаты на постоянное пребывание. А дальше там, среди высоких стволов деревьев было несколько строений, одно из них низкое и неприметное еще четверть века назад отдали под «анатомикум», скорбное место, где городовой врач изучал трупы.

Арефий Павлович поднялся на небольшое деревянное крылечко, открыл дверь, вступил внутрь, в короткий, но темный коридор. Далее был небольшой закут, где можно было оставить форменное пальто на простой вешалке, и только после проследовать в зал. Постучав вежливо в дверь, следователь открыл ее и переступил порог.

В зале было просторно, пустовато и неуютно. Но иного в подобном месте ожидать было трудно. Однако же, человек, кто тут работал, чувствовал себя привычно и даже комфортно. Когда следователь вошел, врач уверенными движениями заканчивал свои манипуляции над телом бедняжки, которую давеча выловили из Тьмаки и доставили сюда.

Викентий Наумович был личностью довольно интересной и даже в чем-то эксцентричной. Городовым врачом работал уже третий десяток, да по-прежнему дело это любил, относился к тайнам человеческого тела с азартом, изучал сложные случаи, но при этом всегда был к попавшим на его стол уважителен и тактичен. А вот посетителей принимал по-разному, мог быть язвителен и даже резок. Однако, к Арефию Павловичу относился с симпатией, за то, что следователь, много моложе врача годами, проявлял к делу второго должный интерес, не испытывал суеверного страха к трупам. Так же импонировала Викентию Наумовичу серьезность и вдумчивость, которую проявлял молодой чиновник в делах своей службы. Да то, с каким вниманием следователь всегда выслушивал выводы врача, как не глупо задавал вопросы.

- О! – приветствовал он Арефия Павловича улыбкой. – Уже и явились? Не удивлен. Интереснейший случай у нас с вами в этот раз, ваше высокоблагородие.

- Оно, может, и так, - в ответ улыбнулся и следователь. – Да с такой работы утро начинать не радостно.

Врач покивал. На лице его круглом и плотном появилось выражение легкой грусти.

- Всегда плохо, когда молодые уходят, - заметил он, вытирая руки о какую-то ветошь. Ладони у него были большие, широкие, как у крестьянина. Хотя Арефий Павлович знал из одного случайного разговора с врачом, что Викентий Наумович из сословия священнослужителей, кто дело отцово решил не продолжать, а после обучения в семинарии получил возможность идти в университет по своему интересу и профессии.

- Что молода она, - заметил следователь, переходя к делу. – Я знаю. Да только есть у меня большие сомнения, что ушла из жизни эта девица сама.

- Верно мыслите, - охотно подтвердил врач. – Тут и много таланту не надо, чтобы сообразить, не самоубийство это. Так, а какие еще соображения имеете?

Арефий Павлович скрыл улыбку. Всегда любил Викентий Наумович устраивать такое представление. Видимо, тут в этом скорбном заведении, где работал городовой врач в одиночестве, не хватало ему общества и возможности поговорить. Да и по характеру своему Викентий Наумович был склонен искать достойного и умного собеседника, а как раз с иными становился язвителен и недружелюбен. Так что подобные проверки были у врача в привычке.

- Сошлись мы с Евсеем Борисовичем во мнении, - стал рассказывать следователь. – Что девушка попала в Тьмаку будучи уже мертвой. Произошло сие вчера поздно вечером. Скинули тело с моста, надеясь неумело преступление скрыть.

- Неумело, это факт, - закивал врач, отчего его пышная шевелюра забавно заколыхалась, и мелкие кудри попадали на лоб. – Но надеялся убивец на то, что вода тело раздует, многое скроет. В это многие верят по незнанию. Потому как вот эти следы ничто смыть не в состоянии.

И он откинул простыню, прежде скрывающую тело несчастной, указал на шею девицы. Арефий Павлович шагнул ближе. Покойников он не боялся. Почему-то легко чувствовал он разницу, между живой личностью, и телом, откуда жизнь ушла. Да и за время службы успел всякого насмотреться. Но конечно, вид неживой плоти все равно был неприятен.

Знал следователь, что после нахождения долгого в воде тела, после попадания на сушу и в тепло, раздувает, коверкая страшно черты и облик. Однако же, лежавшая на столе покойница так изувечена не была. Но кожа девицы была неприятно бледной, буквально белой, как бумага, под ней стали больше заметны странные темные тени и русла вен. А на тонкой шее видны были пятна более плотные, черные.

- Ее задушили руками, – понял следователь.

- Одной рукой, - уточнил врач. – И прибавлю к тому, что силы преступник имеет немеренно. Он сжимал шею девицы так, что даже кость сломать смог.

- Может, потому, что она сопротивлялась? – предположил Арефий Павлович. – Билась за свою жизнь?

- Оно тоже верно, - закивал Викентий Наумович. – Какая девица в здравом уме будет в таком деле покорной. Но нам с вами это говорит о том, что в момент смерти она была в сознании. Ведь мог из милосердия приложить ее чем по голове, а уже после лишить жизни. Но нет на ней иных повреждений, только те, что уже после появились, когда покойницу в воду скинули. Но вот беда, все же вода многие следы смывает. Теперь и не разберешь, нанесла ли она убийце своему хоть какой ущерб или нет. И следы его крови, если и были, уничтожены.