Annotation

1892 год. Провинциальная Тверь. Из реки Тьмаки возле паровой мельницы работяги вылавливают труп девушки. Купец Куров, не желая портить репутацию своего предприятия, быстро посылает экипаж за судебным следователем Арефием Павловичем Угримовым. Прибывает и полицейский сыскарь. Осматривая место, оба чиновника начинают сомневаться, что девушка утопилась сама. Позже городовой врач подтверждает, что бедняжка была убита, а после сброшена в воду с Тьмацкого моста.

Опрос по домам не дает результатов, не пропадала никакая девица в слободах и мастеровых кварталах, не слышали о такой и на торгах. На погибшей была лишь сорочка, и даже она представляет собой загадку. Сшитая из грубой "казенной" ткани, но обшита ручным кружевом, вышиты на подоле инициалы и странный значок, похожий на птичку.

Расследование приводит судебного следователя в женскую учительскую школу. Но там ли искать убийцу?

Анна Велес

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Конец ознакомительного фрагмента.

Анна Велес

Кровь на кружеве

Пролог

Нет, всем же понятно, нормальную реку Тьмакой не назовут. Вода тёмная, в солнечный летний полдень дна даже у берега не разглядишь. Течёт лениво, а сильна водами. А как разливается? Сейчас осенью, чуть малый дождь, уже по всей округе слякоть. Вон, с обеда льёт сегодня, так кругом точно болото непролазное. А по весне вообще страх, что творится! Затопляет все огороды, до храмового двора доходит. Точно тёмная река, нехорошее место.

А ещё и мост этот чёртов! Низкий, пол-аршина до воды. С такого по пьяному делу сверзнешься, с головой окунешься, а там об деревянные опоры двинешься. Всё! Верная смерть.

И вечно у этого моста тихо. С этой стороны, со Знаменского переулка, ещё ничего, а там, на той стороне, в Затьмачье страх один. Домов не видать, пока огородами пробираешься, по темноте, когда только и видать тускло оконце в Покровской церкви светится. А встретишь кого, так лучше прятаться! Там не разберешь, живой идёт, али утопленник выполз, да навстречу тебе тащится.

Таких отговорок у Осипа было много. Был он суеверен и трусоват, что давало ему и некое удобство перед его женой Катериной, когда вечером он особо задерживался в торговых рядах, обязательно женщине зубы заговаривал подобными байками.

Осип к тому же был ленив, особо делать ничего не умел, да и обучаться какому ремеслу не желал. Потому обычно он лишь нанимался крючником, тяжёлые мешки волохать, к хозяевам лавок в тех же Торговых рядах, да пару раз подрабатывал на Куровской паровой мельнице. Доход имел с этого дела совсем скромный, за что его та же Катерина бранила нещадно, а пару раз в сердцах даже за жидкий чуб таскала.

Так имея представление, что жена дома ему не очень и рада, Осип заимел привычку по вечерам заходить в один трактир, с хозяином которого приятельствовал, и где даже помогал пару раз всё тем же своим простым ремеслом. За три копейки получал чарку полугара и кусок хлеба "на занюхать". Таким образом, Осип и время встречи с любимой женой оттягивал, и чуть подогревал свою смелость, чтобы дойти до родного двора через тёмную реку да чёртов мост.

Сегодня день выдался совсем плохим. Всё из-за того же дождя торги шли вяло, товару брали в рядах неохотно, всё больше гуляли по лавкам, где пусть и дороже, да в непогодь уютнее, или же вообще в столовых, буфетах и трактирах сиживали. Осипу, правда, это оказалось, наоборот, на руку. Желая спасти товар от сырости, его сегодня многие в помощь кликали, за что и платили щедрее. Да только сам Осип тоже промок, продрог, да умаялся к вечеру. Но всё же имел сегодня возможность получить у приятеля больше своего волшебного храбрящего средства.

Вышел он из трактира позднее обычного. Дождь к тому времени стал совсем мелким, противно моросил, зато похолодало к ночи. Подогрев оказался Осипу кстати, только, миновав храм Симеона Столпника, проковыляв по переулку дальше, проходя вдоль мельницы, мужик подумывал о том, что, возможно, надо было ещё больше взбодрить себя да прогреть, потому как нынче погода из него хмель быстро выбьет. А тут ещё и мост, и река...

Уличные фонари, горящие на масле, много света не давали, из-за дождя казалось ещё темнее, и туман уже от воды поднимался. Но хоть что-то было видно на улице. Когда же Осип миновал последний фонарь, прошёл к спуску на мост, впереди всё утонуло в ночной темноте. Он решил помедлить пару минут, пока глаза свыкнутся. Заодно собраться с силами перед тем, как миновать нелюбимое "плохое" место. Остановился, стоял, ждал, только ни храбрости, ни света ему, ясно дело, ожидание не прибавило.

Смирившись с неудачей, уже собрался Осип перебежать мост, когда привиделось ему нечто из ряда вон выходящее и пугающее больше, чем все, что он сам способен был себе придумать. Глаза мужика все же немного с темнотой ночной свыклись, и потому смог различить он нечто еще более темное и странное, двигающееся по той стороне Тьмаки. Было это чудовище огромным, казалось сначала, лишенным формы, но живым. Осип рванулся в сторону, прижался всем телом к дереву, росшему неподалеку, даже лицо рукавом прикрыл, прикусил ткань, дабы не заорать. Простоял так с минуту, а потом все же глаз один, прежде зажмуренный, приоткрыл, глянул.

Темное чудовище застыло на мосту. Прямо посредине встало. И теперь уже, напрягши глаза, можно было разобрать, что это не нечисть какая, а карета. Только черная она, жуть! И лошадь тоже темной масти, вон, стоит, храпит, копытом по доскам моста бьет. Нехорошо это. Нет, таких карет в Твери нету. Точно, из самого ада кто пожаловал. Небось, как раз из Тьмакской разлитой воды, из грязи, чертова повозка и выкатилась. Только бы не попасться, не пикнуть, не дышать даже. Заметят, с собой уволокут.

Так и стоял он, прижавшись к дереву, страшился двинуться. Но продолжал смотреть, потому как, хоть и страшно было, но любопытно, за кем черти пожаловали. Одного из них Осип точно разглядел. На козлах, некто высокий, мощный. И тоже чернющий весь. Черт, одно слово. Наблюдал мужик, как слез этот черный с лавки, пошел куда-то вдоль борта. Как открыл дверцу и стал что-то наружу выволакивать.

Тишина стола гробовая, и темень. Отчего все казалось Осипу еще более ужасающим. Скулить от страха тянуло, да только он вцепился плотнее зубами в рукав, и все смотрел, как черт этот вытащил свою ношу. Что-то такое белесое, небось, душа пойманная. Мелкая, скомканная, но на черном еще видна. Черт повернулся с ношей в руках, поднял жертву свою выше, а потом бросил вниз. Под мост! Точно в проклятые Тьмацкие воды! В тишине Осип даже слышал плеск, когда душу воды взяли.

Ему совсем уже невмоготу от страха было. Мужик сполз по стволу, лег на землю, голову руками прикрыл и молился про себя Богородице. Только бы пронесло, только бы черт в своей колымаге его не приметил, не засек. Так и лежал, когда стук копыт приблизился, когда мимо него проплыла дальше, по ночному Знаменскому жуткая карета, куда-то вперед к Торговым рядам.

Когда все стихло, подняться Осип боялся, только чуть голову повернул. Но ничего и близко не было. Черная колымага будто и растаяла в воздухе, вместе с самим чертом, что ею правил. Была только ночь, все та же тишина, и еле слышный шелест дождя. А еще холод, залезающий под старый тулуп и сырость от земли.

Мужик кое-как все же поднялся. Весь грязный, трясущийся, разом от пережитого ужаса протрезвевший. Встал во весь рост, посмотрел на мост, на тьму за рекой, и сдался. Пусть потом Катерина хоть коромыслом гоняет, но нет у него сил домой идти. Да и околеет, пока доберется. Осип запустил руку в карман. Пальцы еще тряслись и никак не могли сразу нащупать оставшиеся копейки. Кое-как выловив свой скудный сегодняшний доход, мужик посчитал монетки, потом развернулся и припустил почти бегом прочь, обратно в трактир. Не погубят люди добрые, и выпить нальют, да и точно же, в угол на ночь пустят. Он в любой сарай согласен забиться. Только бы черту в колымаге не достаться!